Главная > Журнал > Жизнь обители > «Для меня хор является семьей»

«Для меня хор является семьей»

Александр Бородейко

Распечатать

Александр Бородейко, некогда семинарист Тобольской и Сергиево-Посадской семинарии, выпускник Московской консерватории, обладатель прекрасного лирического тенора, солист хора Сретенского монастыря, рассказал о своей юности, об участии в хоре и о многом другом.

– Александр, расскажите, пожалуйста, о себе. Сами Вы из верующей семьи?

– Родился и вырос я в городе Караганда. Периодически в храм нас приводила мама, несколько раз в год. Впервые я попал на Исповедь лет в 15. Потом батюшка предложил мне походить в воскресную школу. Мне было неловко, я почему-то стеснялся, что меня сверстники засмеют. Но в воскресной школе я встретил ребят, которые и спортом занимались, как я, и в храм ходили. И мне стало очень интересно. На последние деньги купил Псалтирь, стал учить первый псалом. Потихоньку стали знания приобретаться. Очень привлекала красота богослужений, хотелось разобраться в этих текстах, песнопениях. Вообще с раннего детства я любил музыку. Мама говорит, что принять лекарство при болезни меня можно было уговорить, только если при этом ставили кассету с музыкой.

И вот подростком я попал на клирос. Летом увидел, что в наш город приезжают ребята из Тобольской духовной семинарии, такие подтянутые, в кителях, с прямыми осанками. Я пришел к маме и говорю: «Мам, я хочу идти учиться в семинарию. Ты не против?» Она говорит: «Я буду самая счастливая мама на свете».

Потихонечку я стал готовиться к поступлению. Было сложно. Было много работы по дому, мы жили в частном секторе. Хотелось и с друзьями напоследок наобщаться. В итоге жертвовал утренним и вечерним правилом. Я понимал, что у меня при поступлении могут спрашивать знание молитв, и тут может быть пробел. В конечном итоге подготовился не очень хорошо, но всё-таки поехал поступать.

У нас в Караганде находятся мощи преподобноисповедника Севастиана Карагандинского. И моя семья с ним невольно пересекалась. Он отпевал моего прадеда, который был честным и светлым человеком. Он мухи не обидел за всю жизнь. На момент его отпевания преподобный уже плохо ходил, но моего прадеда до ограды храма он проводил в последний путь. Вслед ему посмотрел и говорит: «Светлый человек. Недалеко и я буду». И сейчас в 30 метрах от могилы моего прадеда находится могила преподобного.

Потом, когда я уже стал в церковь ходить, то посещал храм, где он служил в районе Михайловка, и собор Рождества Пресвятой Богородицы, где мощи его покоятся.

Из личного архива Александра Бородейко

И в итоге я поехал в Тобольскую семинарию. Захожу на собеседование к ректору. Открывается дверь приемной, и я вижу икону преподобного Севастиана. Тогда его мало кто знал. Я подумал: «Преподобный со мной!»

Ректором семинарии тогда был и остается владыка Димитрий (Капалин). Сейчас он митрополит Тобольский и Тюменский. Он говорит: «Ну, давай, рассказывай, откуда ты, как и что». Я немного рассказал. «Где в богослужении применяется пятидесятый псалом? На службы ходил?» Потом он спросил про утреннее и вечернее правило. Я сказал, что читал его от случая к случаю. Он говорит: «В семинарии у нас правила не пропускают». И меня взяли.

– Александр, Вы ведь решили потом переводиться в семинарию в Сергиевом Посаде. Расскажите, почему? Что Вы помните о тех годах?

– Так получилось, что в Тобольске я стал болеть. Лечащий врач сказал, что для моего здоровья не подходит этот климат. И мой дальний родственник, игумен, посоветовал мне переводиться в лавру. По его совету я написал письмо ректору, приложил справку о здоровье. Ректором тогда был владыка Евгений (Решетников), сейчас он митрополит Таллинский и всея Эстонии. Он это письмо получил.

А я тогда заканчивал третий курс, и мне оставалось два экзамена – по истории и по пению. Историю я не сдаю. Наступает экзамен по пению. Его-то, думаю, я сдам. Меня попросили спеть очень редкое песнопение, которое я спеть не смог. И мне поставили «два» по пению. В итоге с этими двойками я поехал в лавру. Пришел к отцу Никифору (Кирзину), который руководил семинарским хором, попросил попеть у них, и он разрешил. Там я встал на клирос, а у меня голос сам льется. Было просто какое-то чудо. Мне там пелось так хорошо...

Отец Никифор говорит: «А ты вообще кто и откуда?» Я ему объяснил, что собираюсь переводиться. Он обещал поговорить с владыкой Евгением, если я буду петь в его хоре.

В Тобольской семинарии

И меня ректор принял. Был уже конец октября. Учебный год уже начался, я сильно опоздал. Помню ту теплую беседу с владыкой. Он спросил: «Говорят, Вы поете?» «Да». «А почему у Вас двойка по пению?» Я не стал оправдываться и говорю: «Владыка, Вы решение примите. Если скажете, зачем Вам двоечник нужен, я пойму. Если возьмете, буду стараться оправдать Ваше доверие». Он принял меня с потерей курса. На прощание он сказал: «Только двоек у нас иметь не вздумайте». И в семинарии при Троице-Сергиевой лавре я учился на «четыре» и «пять».

Учиться было сложно, но я понимал, что надо учиться. В Тобольске я был хулиганом, здесь объяснительную написал, там написал. В лавре уже серьезно взялся за ум. Там, конечно, педагогический состав очень сильный. Было очень интересно. Учебная нагрузка была огромная. Моей проблемой был Ветхий Завет: сложно было запоминать. Все остальное мне очень нравилось.

В Тобольске мы ежедневно ходили на молебен к мощам святителя Иоанна Тобольского. В лавре – к преподобному Сергию Радонежскому. Но все-таки в Сергиевом Посаде все было иначе. Помощь преподобного Сергия я чувствовал постоянно. После завтрака, естественно, большинство студентов шло к мощам, и я тоже. Перед экзаменами мы шли к нему. Преподобный помог мне сдать экзамен по Ветхому Завету, который был сложнее всего. Иногда я ходил и слушал, как поет хор отца Матфея (Мормыля).

С отцом Никифором и его хором мы посетили Польшу, Сербию, Черногорию. Помню, были на Соловках. Когда я пел с семинарским хором в лавре, меня очень отвлекал шорох ног туристов. На Соловках я зашел в храм и думаю: «Я не хочу отсюда уходить». А нам надо было уже собираться. Но мне хотелось там постоять. Не было никаких посторонних мыслей, стоял в храме, молился. Там ничего не отвлекает от молитвы. Это запомнилось о Соловках. Еще Нило-Столобенская обитель понравилась.

Помню, когда мы пели на богослужениях в лавре, мы старались петь погромче, чтобы стены храма задрожали. Для студентов это нормально. Сейчас понимаю, что далеко не всегда это нужно.

Однажды в одной из поездок профессиональные музыканты сказали, что мне нужно петь не в семинарском хоре, а развивать Богом данный талант. Я задумался. Это был уже пятый курс. По правилам потом нужно было два или три года отработать где-то в очень удаленной епархии. Мне не хотелось уезжать, у меня уже появились какие-то связи в Москве среди музыкантов.

Взял время подумать, регентовал в Подмосковье. Мои приятели из семинарии, которые пели в хоре отца Матфея (Мормыля), поступили в колледж при Московской консерватории. Я их расспрашивал об этом и думал, как быть… Иногда думаешь, что-то планируешь, но нужно довериться воле Божией. Это, наверное, самый сложный и самый главный момент в нашей жизни.

Конечно, хотелось рукополагаться. Я очень благодарен Богу, что в моей жизни встречались такие священники, на которых хотелось равняться. Я понимал, что хочу быть таким, как они.

Игумен Никифор (Кирзин)

– Не могли бы Вы назвать кого-то из них?

– Был у нас в Тобольске отец Фотий (Евтихеев). Сейчас он епископ Великоустюжский и Тотемский. В молодости он тоже был студентом Академии. И когда там случился пожар, он нескольких человек спас. Он был необычным человеком, жестким и строгим инспектором нашей семинарии. Но при этом он молился за наших ребят, когда у них возникали проблемы, и все разрешалось. Он служил в морском флоте, был крепким физически.

Когда я учился в Тобольске, город был довольно криминальный. К семинаристам и людям в черной одежде отношение было плохим. Студенту в город одному нельзя было выходить. Очень большой процент был того, что изобьют. И вот один раз отец Фотий идет в клобуке, в мантии по городу. На него совершают нападение два человека. А он был сильный, столкнул их лбами, перекрестился и пошел дальше. Для меня он был образцом физической и духовной силы, сдержанности, немногословности. Он знал литургику потрясающе. Я думал: «Если становиться священником, то таким».

Помню еще из Тобольской семинарии священников. Они всегда находили время для людей. Один мой однокурсник оказался в Тобольске совсем без денег. И ему помог священник Михаил Денисов, будучи сам многодетным отцом. И благодаря такому вниманию из моего товарища тоже вырос священник. Я понимал, что хочу таким быть. Но я метался и в итоге поступил в музыкальный колледж при Московской консерватории.

– Вы упомянули про Вашего дальнего родственника, который является игуменом. Он на Вас как-то влиял, пока Вы жили в Караганде?

– Его зовут игумен Аристарх (Хмыров). Их семья очень близко общалась с преподобным Севастианом Карагандинским. Он потом мне рассказывал, что однажды заболел сильной ангиной, и к ним в дом пришел преподобный. Об этом есть в его житии. Он ходил по домам в Караганде, люди его приглашали. А здесь он сам пришел, дал этому мальчику яблоко со словами: «Ешь». Тот съел яблоко, и ангина прошла. До этого он сильно мучился. Его родители потом схиму приняли под влиянием общения с преподобным.

Преподобный Севастиан Карагандинский дал этому мальчику яблоко со словами: «Ешь». Тот съел яблоко, и ангина прошла

Так получилось, что я о нем довольно поздно узнал. Пути Господни неисповедимы. Я его встречал и всегда побаивался немножечко, у него был суровый взгляд, зычный голос. Вокруг него всегда было много людей. В какой-то момент мой отец приехал в храм, где я пел, и увидел отца Аристарха. Он сказал мне, что этот священник очень напоминает ему его троюродного брата, с которым он играл в детстве. Так и оказалось. Отец рассказывал историю, когда они были маленькими детьми и играли в мяч: мой отец пнул мяч и попал в икону. Прибегает к нему его брат, будущий игумен, и говорит чуть ли не со слезами: «Ты в икону попал!» И стал молитвы читать. Пути наших семей разошлись до того момента, как я стал ходить в храм.

– Александр, Вы встречались со старцами Троице-Сергиевой лавры? Может быть, Вам кто-то запомнился из лаврских отцов?

– Конечно, я знал, что в лавре был архимандрит Наум (Байбородин), но с ним не общался, к сожалению. Люди там делились на два лагеря: кто был у него и кто не был. Стоило людям к нему попасть, и они говорили, что это необычный человек. Карагандинский владыка был духовным сыном отца Наума и звонил ему при его жизни по разным вопросам. Старец отвечал, даже не зная лично людей, о которых спрашивал владыка. Всегда была к нему большая очередь. А ты при этом студент и думаешь: «Ну, успею, потом пробьюсь к нему». Меня пугали, что он в чем-то обличит, как это бывало с некоторыми приходящими к нему. И это малодушие меня останавливало. Отца Кирилла (Павлова) я не застал. Когда его перевели из лавры, я к нему не ездил. Нужно было писать прошение на выезд в Москву, это было сложно. Тоже думал, что сложится и попаду, но, к сожалению, не получилось.

Мне запомнился один насельник лавры. Совершенно случайно в храме Иоанна Предтечи я его встретил. Мы собирались с отцом Никифором, нашим регентом, в Южную Африку. Предстоял долгий перелет. Тогда митрополит Кирилл (Гундяев) туда летел, наш будущий Патриарх. Там намечалось освящение храма. И вот я собираюсь. На тот момент у меня был кот. И начал он себя как-то странно вести. Я человек несуеверный, но почувствовал, как будто он мне что-то хочет сказать. Времени было до отъезда достаточно, решил пойти на Исповедь. Иду в этот надвратный храм и подхожу к первому попавшемуся батюшке. Говорю ему, что не готовился и не планировал исповедоваться, что сегодня улетаю. И он мне задает один вопрос, другой, третий. Отвечаю и понимаю, что он разматывает клубок, за меня все мои грехи говорит. И я тогда осознал, что у всех грехов есть связь, настолько один за другой цепляется. Он мне говорит: «А тут подумал так и вот так поступил, а оно за собой то-то повлекло». И я понял, что старцы видят насквозь человека... Потом редко его в лавре встречал.

Однажды смотрю, с ним идет мой однокурсник, отец Константин Барган. Мы с ним за одной партой сидели. Я ему шепчу: «Слушай, это что за священник?» Он говорит: «Это мой духовник. Знаешь, он очень непростой, сколько раз он мне помогал советами». Конечно, этот насельник очень запомнился. И потом в трудной ситуации, когда я опять обратился к нему, он меня утешил.

Литургия в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры

– Давайте вернемся к Вашей биографии. Вы решили поступать в музыкальный колледж. Что было дальше?

– Я пришел на прослушивание, потом начал учить произведения для поступления. Меня взяли на вокальное отделение. Заканчиваю год, подходит дело к экзаменам. Один раз я пел с концертмейстером, а мне педагог говорит: «Вот с этой вещью и будешь поступать в консерваторию». Я в недоумении, переспрашиваю. А концертмейстер потом мне говорит: «Ты представляешь, что тебе предлагают?!» Я готовился, к слову говоря, у педагога, у которого учился регент хора Сретенского монастыря Андрей Полторухин. Педагог меня подготовила великолепно, и я поступил. На курс меня взял народный артист РФ Петр Ильич Скусниченко. Это такая глыба в мире музыки...

В консерватории я учился 5 лет. Одна преподаватель мне там сказала: «Откуда ты появился такой?» Я говорю: «Да вот, в семинарии учился на батюшку». «Теперь я поняла. У тебя я это в голосе слышу и еще у одного студента. У вас в голосах это есть». А второй тоже со мной в семинарии учился. Спрашиваю: «Что́ есть?»

– Может быть, намоленность или осознанность?

– Наверное, да. Больше – осознанность. Чисто технически мы не поем как-то особенно. Но наша первостепенная задача – это участие в богослужениях. У нас главное – текст, молитва, а музыка вторична. У светских музыкантов первичен язык музыки. Да, он есть, есть значение тональности, есть какие-то приемы, которые что-то показывают. Это имеет свой смысл. Но в храме главное – слово. Наш регент Андрей Полторухин нам говорит: «Ребята, это не просто "Господи, помилуй", это просьба». Он делает акцент на этом. И действительно, ты понимаешь, что так правильнее. В этом отношении мы постоянно совершенствуемся. И когда мы получаем песню светскую или народную, понимаем, что в ней есть смысл более глубинный. Андрей говорит, что в советское время, когда духовная жизнь была под запретом, даже у композиторов была потребность выразить что-то божественное. Взять песню, которая нравится владыке Тихону (Шевкунову), митрополиту Крымскому, – «Этот мир придуман не нами». Это отсылка к каким-то высшим смыслам. Для верующего человека эта песня немножко по-другому раскрывается. Мы стараемся песни наполнять смыслом. Это, наверное, следствие того, что мы в храме поем.

Наша первостепенная задача – это участие в богослужениях. У нас главное – текст, молитва, а музыка вторична

И помимо того, что мы работаем как музыканты, мы делаем общее дело. Мы как семья. Мы стараемся все вместе причащаться. Эта духовная составляющая очень важна, как и для любой семьи. Таких хоров сколько угодно можно собрать по Москве. Это единение с ребятами через участие в церковных таинствах не нуждается в объяснении.

– Мне кажется, у вас по-настоящему христианский коллектив. Чем для Вас является хор Сретенского монастыря?

– Мы к этому стремимся. Такая задача есть. Наш регент Андрей Полторухин подает нам пример во всем. Помимо этого, ребята сами всегда друг другу помогают. Всегда есть эта готовность помочь, даже несмотря на усталость. Для меня хор является семьей. Помимо того, что это братский дух, это еще и сообщество людей, неравнодушных к своему делу. Это профессионалы высокого класса. В хоре есть ребята, которые делают обработки разных произведений. В светском музыкальном обществе всегда есть ревность. В нашем коллективе такого нет. Слава Богу, у нас есть взаимное уважение. Это следствие того, что ребята поют богослужения, участвуют в духовной жизни. Этот коллектив уникальный. Если я куда-то еду один, мне уже их не хватает. Ты соприкасаешься с потрясающими светскими музыкантами, но они другие, и ты другой. Светские люди не узнáют, что это такое, не участвуя в таинствах.

– Александр, как Вы оказались в этом хоре?

– С некоторыми ребятами из хора я был знаком давно. Это сильные музыканты, они всегда были для меня ориентиром. Так получилось, что в 2020 году у меня обнаружили опухоль в голове. И ребята сами объявили сбор, чтобы мне помочь. Тогда самые разные люди подключились. Я всем им очень благодарен. Слава Богу, операция прошла успешно, я довольно быстро восстановился.

Потом мне позвонил директор хора и предложил идею – записать видео для других о моем пути к выздоровлению. Мы его записали с мыслью, что это поможет кому-то убрать какие-то страхи. Прошло время. У меня было чувство, что хору я что-то должен.

Потом мне опять позвонили и предложили с ними поехать выступить в Тобольскую епархию. Я, конечно, согласился. Мы съездили, спели концерт, я со всеми ребятами познакомился. Потом меня еще на какой-то концерт позвали. А я тогда пел постоянно в Новоиерусалимском монастыре на клиросе. Меня стали звать на концерты все чаще. Так из приглашенного певца я попал в постоянный состав хора.

Хор Сретенского монастыря

– Поделитесь, пожалуйста, с какими чувствами и мыслями Вы выходите на сцену?

– Один мой педагог говорил, что, если артист выходит на сцену и не волнуется, это не артист. Но у меня волнения нет. Мы много работаем, репетируем, готовимся. И то, что ты выносишь на сцену, – это плод твоей работы или твоих недоработок. Наверное, это больше чувство ответственности: не хочется подводить ребят, с которыми мы выступаем. Мы все перекрестились, выходим на сцену. И дальше это не просто исполнительское искусство, это в некотором роде миссия, которую мы несем. Мы выходим, чтобы в каждой песне рассказать какую-то историю. Конечно, если у нас духовная программа, это не работает. Но тогда мы стараемся людей нецерковных посвятить в то, что происходит на богослужениях.

У меня есть приятель, который был нецерковным. Я сначала подарил ему книгу «Несвятые святые» владыки Тихона (Шевкунова). Он много летает и читал ее в самолетах. И однажды он меня спрашивает: «И как мне теперь летать? Книга закончилась». Потом я пригласил его на наш концерт, который проходил в Исаакиевском соборе Санкт-Петербурга. Он говорит: «Слушай, это просто что-то неземное». И теперь он спрашивает, когда у нас будет духовная программа. Я понимаю, что люди верующие, может быть, не всегда хотят услышать духовную программу, потому что они ее и так слышат каждые выходные или в праздники. Им более интересно на концерте светском. А людям нецерковным не хватает духовного. С духовной программой мы хотим передать атмосферу, которая бывает в церкви на богослужениях. Мы даже часто просим не аплодировать между произведениями. После «Херувимской» или запричастного концерта аплодисменты слышать непривычно, они нас сбивают. Поэтому, как я сказал, выход на сцену сопровождается чувством ответственности и миссии. Считаю, это тоже миссионерство.

– Светские песни тоже миссионерством можно назвать?

– Да. Но тут уже работает другой принцип. В каждой песне есть свой смысл, который мы пытаемся донести. Например, песня Виктора Цоя «Кукушка». Она вызвала бурные споры у слушателей, мол, хор монастыря не должен петь такую песню. А ведь о чем она? О памяти смертной. И диакон Александр Амерханов, который обработал ее для хора, оставил в ней открытый вопрос: «Сколько, сколько…» Господи, сколько мне еще осталось? Вот у нас посыл какой.

Вообще со зрителем сцены у нас происходит общение без слов. Мы видим их глаза и реакцию. Аплодисменты – это то, что зритель может дать здесь и сейчас. Это, конечно, нас вдохновляет. И отдельно радует, если люди, посетив наши светские концерты, потом идут в храм.

– Знаете, военные песни вы поете, как солдаты, которые вышли на сцену и поют от лица тех погибших солдат…

– Так и есть. Потому что у каждого из нас в семье есть история, связанная с Великой Отечественной войной. Она так или иначе коснулась всех.

У нас недавно был концерт в храме Христа Спасителя, где мы рассказывали эти истории. И мы не могли петь. А петь надо… Это очень серьезная программа, сложная. Когда ты об этом поешь, ты понимаешь, что люди воевали и им приходилось убивать. Да, это было за Отечество, но человек душевно мучается. Наши ветераны не бьют себя в грудь, они испытывают боль.

В моей семье, конечно, тоже есть такая история. Брат моего деда по имени Порфирий был сначала партизаном в Беларуси, и в конечном итоге он получил медаль «За взятие Берлина». А бабушкин брат ушел в 20 с небольшим на фронт и пропал. Закончилась война, сообщили, что он погиб. Прошло четыре года, он приходит к соседям и просит родным сказать, что он живой. Он разведчиком был в Германии. У всех эти истории есть. Поэтому программа военных песен сложная. Я пою «Песню-сказ о Мамаевом Кургане». Она сложнейшая. Это история о женщине, которая пытается увидеть сына, а он не придет…

– Скажите, пожалуйста, Александр, чем для Вас является песня «Росинка», которую Вы так удивительно исполняете?

– Это необычная песня. История ее такая. Я еду на службу Пассии, которую очень люблю. Мне звонит наш директор Федор Степанов и просит послушать песню, которую написал его дедушка, В. Я. Новоблаговещенский. У меня слезы навернулись при ее прослушивании. Он говорит, что слышит меня в ней. Он сделал ноты песни в свиридовском, прозрачном стиле.

Я начал ее разучивать и понимаю, что она у меня сама идет. Впервые мы пели ее на творческом вечере в честь дедушки Федора. Первый куплет – о способности человека видеть даже в малейших вещах картину всего мира, в данном случае – в росинке видеть Россию. Слова песни очень красивые:

В колокольчике таится перелив колоколов,
Спит полнощная зарница в зорях дремлющих цветов,
В предрассветную зарницу окунулась тишина,
И в росинке, и в росинке вся Россия мне видна.
В ней сияет даль без края, соловьиные леса,
В ней загадочно мерцают майской радуги глаза,
И озёра чистой синью напоила глубина,
И в росинке, и в росинке вся Россия мне видна.
Так в минуте видим годы, и хлеба – в зерне одном,
Сердце доброго народа в сердце друга узнаём.
И звенит в душе незримо напряженная струна,
И в росинке, и в росинке вся Россия мне видна!

Казалось бы, это просто описание природы, этих лесов, этой грозы, которая только в мае бывает. Но это так написано, что даже запах природы ощущается. Мелодика песни спокойная.

Третий куплет мне особенно откликается: это быстротечность времени, бережное отношение к земным плодам, это надежда. И человек, на которого ты равнялся, который весь народ олицетворяет, его уже нет… Казалось бы, там нет конкретной истории, но в ней столько смысла! С точки зрения исполнительского искусства каждый куплет в ней надо петь по-разному. Первый куплет я пою тихонечко, нежно, в нем мерцание передается. А про «сердце доброго народа» пою громко, вкладывая в этот ход всё, что чувствую. Это песня особенная. Другие уже пелись кем-то, а эта – нет. Не всегда хочется, чтобы сравнивали, ведь каждый певец вкладывает в то, что он поет, свою историю. Это труд.

– Какие еще песни из репертуара вашего хора у Вас откликаются?

– Много. «Зачарованная даль», например. Ее поет соло Иван Леонов. Она у меня ассоциируется с юностью, когда я из семинарии возвращался к родителям на каникулы. Там есть слова о цветущих вишнях, и в родительском саду вишни цвели… Также песню «Молодость моя, Белоруссия» мы поем в обработке отца Александра Амерханова. Там есть куплет про Хатынь, когда во время Великой Отечественной войны сожгли село, где были женщины и дети. По сути это мученическая кончина. Тоже не могу петь этот куплет, тяжело очень… И другие песни настолько трогают, что просто невозможно петь, но на сцене ты должен себя пересилить.

А у казацких песен совсем другой посыл – воинственный, победоносный. Я их люблю за настроение. И люди в зале это настроение ловят. Но мне самому больше откликается боль русского народа, истории, которые касаются каждой семьи. Это наше наследие, которое мы должны нести, в том числе через песни.

Мне больше откликается боль русского народа, истории, которые касаются каждой семьи. Это наше наследие, которое мы должны нести, в том числе через песни

«Калинку» я еще исполняю, тоже ее люблю. Она заводит людей, атмосферу дает. Это такое, знаете, взаимодействие со зрителями. Они участвуют в том, насколько они будут быстрее аплодировать, и настолько хор будет быстрее петь. Это от них зависит. И уже зрители управляют хором, а не дирижер. Этот номер тоже должен быть. Это весело.

– Александр, Вы много ездите с гастролями хора по нашей стране. Какие места Вам особенно запомнились? Что Вас трогает в этих поездках?

– Благодаря нашим гастролям я осуществил мечту жизни и побывал на Байкале. Побывал на Дальнем Востоке, на Камчатке. Недавно мы были на Сахалине. Везде потрясающая природа. До этого я ездил с другим коллективом по Европе. И мне было даже больно от того, что я живу в России и практически не видел свою страну. Мой отец служил на Дальнем Востоке и говорил, что люди там необычные, добрые. Я потом в этом убедился.

– Вы ощущаете это «сердце доброго народа»?

– Да. Но везде есть своя специфика. Это очень интересно. В больших городах, где много культурных мероприятий, люди быстрее идут на контакт. Чем дальше от крупных центров, тем меньше бывает выступлений, и это очень заметно. Люди сначала сидят, очень долго смотрят подозрительным взглядом, но потом после концерта не хотят отпускать. Всегда люди, если не цветы приносят, то добрые слова говорят, сфотографироваться хотят. И я думаю, что Telegram-канал хора – доказательство и свидетельство тому.

ФОТО: Telegram-канал хора Сретенского монастыря

– Александр, Ваш любимый певец, наверное, Сергей Лемешев?

– Да. Это первый певец, благодаря которому я стал расти как музыкант, много его слушал. Он жил в атеистическую эпоху. Есть потрясающий романс Петра Ильича Чайковского «Колыбельная песнь в бурю», который он пел. Там есть строки про молитву матери. Это в советское время упразднили и заменили на другие слова. И сразу романс потерял свою трепетность. Мне кажется, если бы он жил в наше время, то еще сильнее раскрылся бы его талант. Зная его жизнь, поражаешься, как он на пике карьеры пел с одним лёгким. Его душевность исполнения и тембр голоса мне очень нравятся. Теплоту его голоса ни с чем не перепутаешь.

– Какие у Вас любимые композиторы?

– В этом отношении я бы разделил русских композиторов и зарубежных. С точки зрения оперы, мне нравятся Пуччини и Верди. Это музыка очень красивая, с сильным драматургическим эффектом. В произведениях для меня важно, чтобы была какая-то пища для размышлений. А русские композиторы – Г. В. Свиридов, С. В. Рахманинов и П. И. Чайковский. В меньшей степени – Н. А. Римский-Корсаков. Они писали романсы на сложнейшие стихи, пропитанные болью. Меня восхищает, какие они брали тексты для романсов, как раскрывали их в музыке, как выбиралась тональность. Г. В. Свиридов – настоящий русский композитор, уникальный, ни на кого не похожий, любящий свою Родину.

У С. В. Рахманинова колокольность везде, в его музыке много церковного. Это может понять, наверное, только воцерковленный человек. У него есть произведения, где слышны погребальный звон и пасхальная радость. Это композиторы, которых, мне кажется, можно исследовать всю жизнь. Если взять «Патетическую шестую симфонию» П. И. Чайковского, то в ней слышна мелодия «Со святыми упокой». Это маленькая цитата из богослужения. Там есть моменты про бесов, Страшный Суд и вечную жизнь. И ту часть, где композитор показывал ад, где бесы хотят завладеть душой человека, использовали на каком-то съезде партии в советское время в качестве торжественного начала. Мне кажется, это очень символично.

У меня есть один знакомый иеромонах. Он композитор, окончил консерваторию. Он раньше жил в лавре и давал мне слушать разную музыку. Помню, он дал мне «Жизнь за царя» М. И. Глинки. И однажды я его встретил в консерватории, когда уже сам там учился. Смотрю, он стоит в подряснике. Будучи монахом, он там преподавал по благословению наместника. На тот момент, когда он мне что-то давал послушать, я эту музыку не понимал. А он говорил: «Понимаешь, нужно дорасти до нее. Это как духовная жизнь. Что-то нам открывается со временем».

– Александр, какое у Вас жизненное кредо?

– Кредо, наверное, нет. Но в какой-то момент жизни я понял, что нужно быть максимально честным во всем. Когда я был студентом, иногда приходилось отпрашиваться и говорить неправду. А потом понимаешь, что тебе стыдно и надо по-другому. И в какой-то момент, когда я уже в консерватории учился, понял, что на меня люди смотрят как на верующего человека, хотя я нигде об этом не трубил. И я понимал, что действительно нужно поступать как верующий человек, максимально честно. И если говорить о кредо – это быть честным по отношению к себе и к людям.

Мое кредо – быть честным по отношению к себе и к людям

– Какой у Вас любимый отрывок из Евангелия?

– Их много. Самый любимый, наверное, о воскрешении Лазаря. Это такое чудо, на которое мы, наверное, всегда и надеемся. И когда теряем близких, и когда встречаем что-то подобное точке невозврата. По земным меркам нельзя исправить, а Господь может. И воскрешение Лазаря – одно из таких событий. Во-первых, оно предвосхищает праздник, а во-вторых, показывает, что для Бога ничего невозможного нет: «Богу же всё возможно» (Мф. 19: 26). Всегда есть надежда.

– Какая для Вас самая большая ценность в жизни?

– Любить и быть любимым. Любовь как добродетель. Человек иногда кормит голубей и бездомных котят, потому что у него есть потребность о ком-то заботиться. По своим причинам он выбрал объектом любви это творение Божие и отдает ему свою любовь безвозмездно. И если мы будем видеть эту любовь, наверное, нам будет легче жить на земле.

Знаете, до серьезной операции на дороге я раздражался на некоторых быстрых водителей. Но потом заметил, как у меня это практически пропало. Я стал оправдывать этих людей. Да, он торопится. Но, может быть, он жизнь чью-то спасти торопится? И когда мы смотрим под этим углом на какие-то инциденты в жизни, которые нас беспокоят или раздражают, нам легче живется. Это то, чем хочется больше владеть, чтобы как можно больше людей этим владели.

– Конечно. Преподобный Паисий Святогорец говорил о том же: человеческий ум должен стать «фабрикой добрых помыслов». Поделитесь, в чем Вы находите вдохновение и радость в жизни? Как Вы определите ее смысл?

– Наверное, в нескольких источниках. Это все-таки творческая история. Меня вдохновляют церковная музыка, живопись и вообще все красивое. Радует возможность жить, ведь это дар Божий. Это радость и счастье. И сама жизнь человека наполнена множеством Божиих даров. Надо уметь их замечать.

Я люблю восхождение в горы. В Пятигорске есть монастырь Бештаугорский. У них традиция: два раза в год подниматься на гору и там служить. А подняться со всей утварью, с облачениями – дело непростое. И сколько людей туда понимается! Это следующая галочка, куда бы я хотел. Потому что одно дело, когда ты просто восходишь на гору, – это спортивный интерес. А когда идешь помолиться в гору, это другое. Я однажды поднялся перед Литургией к Нерукотворному Образу в Архызе. Потом всю Литургию простоял, думая о ногах. Меня Господь вразумил: если собираешься на службу, надо идти на службу. Мечтаю побывать на Святой Горе Афон. Жалею, что однажды я не согласился туда поехать, когда была возможность там и пожить, и попеть, и послушником побыть. Даст Бог, поедем туда с моими сыновьями, когда они подрастут.

Если говорить о духовной составляющей, о смысле жизни много сказано и гораздо более авторитетными людьми, нежели я. Считаю, что я недостоин на эту тему размышлять. Но отвечу как человек больше светский. Это называют наследием. Нужно жизнь прожить так, чтобы чем-то запомниться следующим поколениям. Это не какое-то тщеславное желание, чтобы о тебе потомки помнили, но чтобы они понимали, что ты не потратил свою жизнь напрасно. Да, ты жил как христианин, пытался заботиться о своей душе, чтобы заслужить место в «селениях праведных». Но еще жил и затем, чтобы люди сказали, что человек не зря воздухом дышал на земле.

По поводу радости хотел бы добавить, что очень важно не забывать благодарить. Сколько записок люди подают на молебен благодарственный? Не так много. А ведь чем больше нас благодарит ребенок, тем больше хочется для него сделать. Так и Господь. Если мы Его благодарим, Он нам еще больше дает. Высший пилотаж – научиться благодарить за скорби. Неслучайно же апостол Павел сказал еще две тысячи лет назад: «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите» (1 Фес. 5: 16–18).

– Благодарю Вас, Александр!

Беседовала Александра Калиновская

Александр Бородейко 24 июня 2025

Издательство
Сретенского монастыря