Главная > Журнал > Жизнь обители > «Если еще раз хоть одну бабку контузишь, я тебя поленом огрею»

«Если еще раз хоть одну бабку контузишь, я тебя поленом огрею»

Ольга Орлова

Распечатать

Иеромонах Нил (Григорьев) о церковных искушениях на честь и отвагу

На Рождество Пресвятой Богородицы поминали иеромонаха Нила (Григорьева), рожденного в послевоенном 1948 году на это торжество. Стала перебирать бумаги и нашла написанный мною от руки конспект его воспоминаний. Видео этой нашей беседы, к сожалению, сгорело вместе с внезапно вспыхнувшим накануне сдачи книги о митрополите Филарете (Вахромееве) «Мы должны учиться побеждать любовью» макбуком. Сегодня, в годовщину старчишки Нила, публикуем повествование, которое начинается с момента приезда отца Виктора (имя батюшки до пострига) в Михайловский храм, что в Мельницах на Псковщине, к игумену Пантелеимону (Борисенко). Это 1981 год, – на праздник Архангела Михаила батюшку в том году рукоположили в диаконы, – перейден рубеж от мирского к священнослужению...

В тот год умерла его любимая бабушка Варвара. Духовник – архимандрит Агафангел (Догадин), что служил в храме святителя Филиппа в Новгороде, сказал ему:

– Бросай заниматься мирскими делами, иди в монастырь.

Тот и оставил институт, новехонькую квартиру. Помчался в Жировичи, там Свято-Успенская обитель. ЧК преградили путь. Так же как и в Свято-Духов монастырь Вильнюса не пустили. Как и в Свято-Успенский Псково-Печерский тоже… Отец Иоанн (Крестьянкин) благословил прикручинившегося:

– Езжай к владыке.

А митрополит Иоанн (Разумов), в то время Псковский и Порховский, рассудил:

– Сынок, съезди опять к отцу Агафангелу, поскольку ты считаешь его своим духовником. Есть у нас здесь такой батюшка, отец Пантелеимон в Мельницах, и если духовник благословит тебя к отцу Пантелеимону, то помогай ему.

Отец Агафангел, духовник, благословил.

И вот отец Нил рассказывает:

– Он тогда был игуменом, а впоследствии это архимандрит Пантелеимон (Борисенко) – печерский постриженник. В Печорах и похоронен. Он из-под Волгограда. Происхождение украинское. Диалект наполовину украинский, наполовину русский. Мне он люто не понравился. Деятельный, энергичный, по-своему злобный. Якобы казак. Тогда я на законных основаниях, как псаломщик и сторож, стал ездить в Мельницкий храм, а оттуда еще постоянно и в Печоры – к старцам, к отцу Иоанну.

Я на законных основаниях стал ездить в Мельницкий храм, а оттуда еще и в Печоры – к старцам

Отец Пантелеимон болел хронической астмой, в декабре поехал в Крым на лечение. Старостиха Параскева – энергичная такая горбатая маленькая старушка – нагрянула. Я в церкви тогда был. Жил там в келье при храме. Приходит:

– Слушай.

– Чего?

– Скоро святитель Николай. Надо ехать к владыке, просить попа. Что ж мы здесь без службы будем сидеть?

Только машины нет. Так я – на автобус:

– К владыченьке, – трясусь уже там, на заднем сидении, по ухабам.

Врываюсь.

– А ты чего приехал?

– Да у нас это… отец Пантелеимон уехал.

– Вы приехали просить священника?

– Да, на святителя Николая, на Рождество.

– Хорошо, дадим вам священника. Вон стоит.

Смотрю, молодой стоит, улыбается. Отец Рафаил (Огородников. – Прим. О. О.). А за ним еще и отец Никитка – тоже с нами увязался, так уже гурьбой и высыпали оттуда. Сели – и дал газу отец Рафаил, на приход уже мчимся.

Приезжаем – Параскева чай наварила. Отец Рафаил не хотел пить.

– Да ты что, озверел? Подожди. [Далее следует какое-то специфичное то ли ругательство, то ли угроза. – Прим. О. О. – Да, точно, это я скорее не могла поверить своим глазам: «на кол бы тебя посадить»].

Там была пекарня, то есть под видом пекарни жилой домик. В нем – Илья Данилыч.

– Наконец-то вы при-е-хали! – выписывает кренделя поклонов, а потом уже сурово: – А то я тут сижу, как сыч. Мне скучно.

– Чего? Неси дров и растопляй печку. У тебя холодно!

Печку растопили. Чайник нагрели. Чай я сам заварил. Смотрю – отец Рафаил сыпет две ложки на кружку.

– Верблюжью мочу разводишь.

– А что?

Бухнул я полпачки.

– Это же чифирь! – шарахается.

– Нормальный чай. Купеческий.

Ему понравилось. Так и стали жить.

Мурой не заменишь зверобой

Правда, отец Никитка на святителя Николая в Боровик подался, но к Рождеству вернулся. Невтерпеж ему было к нашей компании присоединиться.

В келью просился.

– Да куда? [У отца Нила всё всегда вообще-то было невообразимо забито всякой всячинкой. – Прим. О. О. – Даже московская келья на Лубянке с некой претензией на высокий стиль с благородной фисташкового цвета окраской стен и белыми точеными бордюрчиками как-то весело со временем стала тоже напоминать деревенскую лачужку, или это ты так мысленно переносился, слушая рассказы хозяина, куда-то туда… куда отца Никитку тогда не впустили].

А на Рождество Христово мы опять забились в кибитку Илюхину, слышим – отец Никитка скребется.

– Заходы, дарагой! – Илья Данилыч любил пошутить так, что чуть не зашиб дверью.

А у нас уже и чай сварен.

Бабка Параскева несется:

– Батюшки, идите – всё готово: суп, каша, второе.

Параскева убегать.

– Подожди.

Бедную хоронил потом. Еще одна бедняга-бабка. Всё собирала травы...

– Я чай пью. Зверобой.

– Ну-ка, покажи! Что ты насобирала?

Смотрю, ни одного истинного зверобоя нет, всё – ложный.

– Давление мучает?

– Да.

– Брось пить эту муру. Давай попросим отца Рафаила, чтобы отвез. И тебя довезем до дома, и твои запасы посмотрим.

– Дак ты у меня всё выбросил.

– Конечно.

Снопиков с десяток осталось.

– Мне той надо дать, той…

К бешеному не приспособишься

В Мельницах поп вдруг вздумал на старости лет отчиткой заниматься. Притащили бабку, – но не бесноватая, а самодурка. И вот книга огромная такая «Номоканонъ» (при Большом Требнике) – читал-читал. Бабка то крякнет, то по-собачьи уже подвоет. А он хвать этот Требник Большой – ка-а-а-ак бахнет ей по голове! Она упала.

– Тащите ее к лавочке! – обстоятельно так, самодовольный, распоряжается. – Пока проснется, бес будет выходить.

– Так ты ж ее контузил.

– Молчи, дурачок!

– Если еще раз хоть одну бабку контузишь, я тебя поленом огрею.

Так мы поскандалили. Он архиерею доложил. Тот вызвал, спрашивает у меня:

– За что ты его хотел поленом огреть?

– Бабку так убьет.

– Ну ладно. Вас надо разводить.

Поехал я к отцу Иоанну.

– Ну, как ты, приспособился?

– Да нет, он бешеный человек. Благослови к отцу Борису Николаеву в Толбицу.

– Ну ладно. Я с владыкой переговорю. Тебе действительно надо в Толбицы.

Передумал

У отца Пантелеимона мать любила голубей кормить, она была монашка, пострижена с именем Еввула. Там такой настил был сделан. Мы ее просили:

– Не лезь сюда. Ухнешься.

Так и упала. Руку в гипс. Мучилась бабка. Параскева всё за ней ухаживала.

– Параскева.

– Чего?

– Брось за ней ухаживать. Она дольше тебя проживет. Ты видишь, она этой рукой что-то делает.

Отец Пантелеимон придет, снимет ей гипс.

[– Что, сам? – уточняю. – Прим. О. О.

– А что там сложного?].

Потом мы ей с Ильей Данилычем сняли гипс – уже не могла терпеть: кожа под гипсом чесалась.

[У отца Нила бывало, что он как будто мог передумать далее какое-то слово произнести или историю дорассказать. – Прим. О. О.].

Теперь сам

В храме искушения бывали такие лютые, что у меня волосенки поднимались дыбом. Ночью часам к двенадцати выглянешь, молитвы, каноны почитать, – на каждый день свой канон. Ложишься, а в храме начинается… – писки, крики, вой.

По лагерю я слышал, колдуны всякие затравки за иконы прятали [и под коврами, – потом вспомнил, дополнил. – Прим. О. О.]. Я одел рукавицы – голыми руками это нельзя трогать – чего только не нашел: и соль, и шерсть, и трусы в крови. Чего только паскуды не напихали. Растопил печь, начал жечь. Демонюги орут. Такой рык подняли. Я летал на яках – вот такой длящийся взвизг по силе.