Главная > Журнал > Общество > Герпес зостер

Герпес зостер

Наталья Ячеистова

Распечатать

Самое непонятное во всей этой истории то, что началась она в день памяти великомученика и целителя Пантелеимона. Возвращаясь тогда с дачи, я даже прочитала молитву святому для избавления от болезней, но, видимо, для укрепления моей веры и размягчения сердца послал мне Господь испытание под названием «герпес зостер», что в переводе с латыни означает «злой герпес».

Проснувшись утром, я почувствовала боль в правом плече, на которую не обратила поначалу внимания, приняв ее за признак простуды: ни температуры, ни других признаков серьезного недомогания не наблюдалось, однако уже спустя несколько часов боль стала столь острой, что пришлось срочно прибегнуть к домашней аптечке и воспользоваться имеющимися на такой случай средствами. Боль, однако, не только не прошла, но, наоборот, усиливалась, а на следующий день вся правая рука оказалась покрыта мелкими красными волдырями. Я лежала на диване, постанывая и перекладывая ноющую руку с места на место, – сама по себе она уже двигалась с трудом.

Очень не хотелось, но пришлось вызвать врача. Прибыв, он, вернее она, наскоро осмотрела меня и установила факт аллергии непонятного происхождения. Мне был сделан укол и прописаны таблетки, приняв которые я впала в полузабытье; сознание мое притупилось, я уже не могла четко воспринимать действительность. На какое-то время самочувствие улучшалось, однако затем боль снова усиливалась, становясь невыносимой; мне приходилось опять принимать таблетки – и снова проваливаться в ватный туман и растворяться в нем. Возникшая ситуация заставила задуматься: как добиться того, чтобы лекарства не могли лишить самосознания, прервать ясную нить, связующую с Богом? Четкого ответа на этот вопрос я не находила, как и не имела сил отказаться от лекарств, облегчавших на время боль и отбиравших взамен частицу моего «я».

Как добиться того, чтобы лекарства не могли лишить самосознания, прервать ясную нить, связующую с Богом?

На следующий день мне стало хуже, пришлось вызвать скорую. Вызов был принят неохотно, но в конце концов скорая все же приехала и увезла меня в ЦКБ – Центральную клиническую больницу Москвы. Оказавшись в одноместной палате большого светлого корпуса, я воспрянула духом: видимо, подсознательно пришло успокоение от того, что я больше не нахожусь со своим недугом один на один. В больнице несколько дней меня продолжали лечить от аллергии – до тех пор, пока не пришел молодой энергичный врач, который, взглянув на мою усыпанную нарывами руку, сказал: «Милочка, так у вас же герпес! Герпес зостер. Вас надо срочно переводить в инфекционный корпус». Сердце мое сжалось при этих словах.

– Я не хочу в инфекционный корпус, – призналась я. – Давайте полечимся здесь.

К этому времени я уже привыкла к своей палате, к медсестрам и лечащему врачу и не имела к жизни особых претензий. Что и говорить: человек способен адаптироваться к любым условиям.

– Здесь нельзя. – Молодой врач был неумолим. – Собирайтесь, сейчас вас переведут.

Собрав пакет с вещами, понурив голову, я поплелась за медсестрой на другой конец территории. И вот мы достигли неказистого двухэтажного здания с балкончиками, напомнившего мне корпус пионерского лагеря времен социализма. Эта случайно возникшая ассоциация теплым приливом тронула сердце, и вся картина предстала вдруг в ином свете. Я решила воспринимать свое дальнейшее лечение в ЦКБ как пребывание в простеньком санатории.

Фото: ooo-sanatoriy.ru

«Во всем есть свои плюсы, – подумалось мне. – Отвлекусь от работы, пройду необходимые процедуры, поправлю здоровье…» С этими мыслями я вступила на пункт регистрации инфекционного корпуса, где пожилая дама в очках и белом халате вписала мое имя в журнал и ласково, но как-то странно улыбнувшись, произнесла:

– Милости просим! Палата номер восемь. Я прошла по коридору, заставленному ветхими креслами и подставками с цветами, подошла к восьмой палате, открыла дверь – и застыла на пороге. В небольшой комнате в кресле между двумя кроватями сидела пожилая женщина с иссиня-красным лицом, сплошь покрытым волдырями, будто ее только что ошпарили отваром свеклы. Весь ее вид свидетельствовал о невыносимых муках. Она обмахивалась веером и причитала: «Ой-ей-ей, ой-ей-ей…» Я в ужасе выскочила наружу и помчалась обратно в регистратуру.

– Нельзя ли мне в отдельную палату? – спросила я умоляющим голосом и для убедительности добавила что-то про свою должность. Очкастая тетка злорадно взглянула на меня – чувствовалось, что она ожидала такого развития событий.

– Нет, – ответила она. – Нельзя. У нас больные группируются по видам инфекций. У вас с Лидией Ивановной одна болезнь – герпес зостер, поэтому вас определили в один номер.

– Я доплачу, – попробовала я прибегнуть к известному способу.

– Нет, – повторила твердо медичка. Стало ясно, что она ни на что не променяет удовольствие упиваться видом моих мучений. Я вернулась к палате и дрожащей рукой открыла дверь.

– Здрасьте! – поприветствовала я ошпаренную тетку, стараясь не смотреть на нее.

– Здрасьте! – прохрипела она в ответ.

Мой взгляд, вопреки желанию, коснулся ее воспаленного лица, полуприкрытых век, запекшихся губ. Сердце мое упало. Наверное, встреча с Вием повергла бы меня в меньший ужас. Пройдя к своей кровати, я рухнула лицом в подушку, обтянутую серой, жестко накрахмаленной наволочкой с маленькими дырочками, сквозь которые просвечивала алая ткань, словно капельки крови. Стало ясно, что санатория тут не получится. Прошло несколько часов, а я лежала все там же, только уже на спине, глядя в потолок.

Фото: takiedela.ru

Ужасная старуха к этому времени перебралась с кресла на кровать и теперь, видимо, спала, издавая сиплые звуки. «За что?» – вот вопрос, который не давал мне покоя. Я знала, что следовало спрашивать не «за что?», а «для чего?», но и этот вопрос оставался без ответа. Зачем, для чего в столь погожий солнечный августовский день я лежу в душной комнате, на казенной кровати, рядом с тяжелобольной храпящей женщиной? Может, Господь таким образом воспитывает во мне смирение? Я готова была прилюдно поклясться, что буду впредь смиряться всегда и во всем, только бы вырваться отсюда поскорее. Но с Господом Богом такой разговор не годится. Пройтись, что ли, по коридору? Тусклое, длинное помещение, слабо освещенное жужжащими лампами дневного света. Ни души вокруг – видно, не пик сезона для инфекционных заболеваний. Под худосочной пальмой присела в кресло, провалившись в его дряхлую глубину. Сколько времени, интересно, мне предстоит тут провести?

Я знала, что следовало спрашивать не «за что?», а «для чего?», но и этот вопрос оставался без ответа

Появившаяся внезапно медсестра заставила меня вернуться в палату: оказывается, здесь больным запрещено выходить в коридор! Вот так новость! То есть никакого тебе социума, как это было в прежнем корпусе, никаких общих трапез в столовой, во время которых пациентки рассказывают друг другу душещипательные истории! Что же, две-три недели провести лицом к лицу с этой окровавленной бабкой?! Да разве можно такое вынести?

В семь часов вечера сестра принесла ужин, поставила подносы на небольшой квадратный столик, покрытый клеенкой, и удалилась. Старуха, кряхтя, свесила с кровати толстые ноги и, нашарив мысками тапки, проковыляла к столу.

– Не будете? – спросила она меня с ехидцей, видя, что я не двигаюсь с места.

– Не хочется, – честно ответила я.

И лишь когда она закончила есть, я подошла к столу и выпила стакан остывшего чаю. К вечеру я разобрала и обустроила свое «хозяйство». На тумбочке поставила иконку-складень, на спинку кровати повесила пару кофт, отгородившись таким образом от соседки, в ванную комнату отнесла туалетные принадлежности. Достала молитвослов и стала читать молитвы «На сон грядущим». Теперь я смогу, по крайней мере, полностью читать утреннее и вечернее правило, а то дома у меня никогда не хватало на это времени… Я опасалась, что из-за храпа соседки не смогу заснуть, но сон охватил меня сразу, едва я сомкнула глаза, и был он крепким, как у солдата после длинного, изматывающего перехода.

Утро началось с приятной новости: выяснилось, что инфекционным больным запрещено выходить только в коридор – а вот на улицу, то есть на больничную территорию, – пожалуйста! Логика такого порядка явно отсутствовала, но я тут же воспользовалась ситуацией. Палата наша, находившаяся на первом этаже, имела весьма оригинальную конструкцию: она имела два выхода: один – в коридор, а другой, через ванную комнату (!) – наружу, в больничный парк. Таким образом, каждое сообщение с внешним миром было в определенном смысле увязано с принятием ванных процедур твоим соседом. К тому же выяснилось, что дверь, ведущая из нашей палаты через душевую в парк, не закрывалась – замок был сломан, но я не рискнула никому об этом сообщать, опасаясь, как бы дверь не забили вовсе. Главное, что доступ к относительной свободе был обеспечен! Я воспрянула духом. Тем более что в ЦКБ есть одно бесспорное достоинство – обширная парковая территория с тенистыми аллеями.

Фото: osharapova.ru

Все свободное время я теперь проводила на прогулках, временами читала, писала и возвращалась в палату лишь для сна, еды и процедур. Каждый день меня мазали, кололи, массажировали, электростимулировали, подвергали магнитному воздействию и прочим загадочным процедурам. Я допытывалась у лечащего врача – румяной здоровой женщины с пышным бюстом, – что это, собственно, такое, «герпес зостер»? Что это за болезнь такая и как она могла ко мне прицепиться? На мои вопросы она давала уклончивые ответы: мол, «герпес зостер» – болезнь очень странная, и даже сегодня, в двадцать первом веке, до конца не исследована, поэтому врачи рады каждому новому пациенту: ведь он представляет ценный научный интерес. По ее словам выходило, что герпес живет в организме каждого человека, но вот взбунтоваться, вылезти наружу он решается далеко не всегда. Для этого нужны особые условия, чаще всего – падение иммунитета…

Но почему это произошло со мной? До этого я три года работала в Китае и ничем не болела, а тут, дома, на даче, – вдруг падение иммунитета!.. Так или иначе, боли в руке постепенно проходили, а с ними – и противные волдыри. Глядя на свою соседку, я не переставала благодарить Бога за то, что он послал мне «злой герпес» на руку, а не на физиономию. Меня мазали зеленкой, и мой внешний вид был, в общем-то, вполне безобиден – как у школьницы после ветрянки.

Бедная же моя напарница подвергалась ежедневному обмазыванию фукорцином, обновлявшим малиновую расцветку ее лица, столь потрясшую меня в первый день. Лидия Ивановна – так звали мою соседку – сильно страдала от своей болезни – и физически, и психологически. Она не решалась выходить на прогулки, а лишь ненадолго выносила за порог свой стул и грелась на солнышке, пугая своим видом гуляющих пациентов.

Кстати, вскоре я обнаружила, что наш корпус практически пуст: лишь в нескольких палатах просматривались признаки обитания. Обидно было услышать разговор по телефону пациентки со второго этажа. Та с радостью сообщала подруге, в каких замечательных условиях она оказалась: «Отдельный номер с балконом и видом на парк, в номере – душ, туалет, биде, телевизор!» Спрашивается, где справедливость? Я предприняла еще одну попытку переговоров с регистраторшей, но мне повторили: пустующие палаты ожидают своих пациентов – больных не герпесом, а другими болезнями. Форменное издевательство! Но я же обещала Господу смиряться…

Укрепляющийся по мере выздоровления аппетит заставил меня пойти на совместные трапезы с соседкой. Когда нам приносили еду, мы садились бок о бок за стол, и я старалась думать о чем-то своем, глядя в тарелку. Есть раздельно, после нее, было неудобно: остывшая больничная пища не лезла в горло, да и не хотелось обижать старую женщину.

Фото: businessdesk.co.nz

Соседка моя оказалась разговорчивой особой, и вскоре я узнала от нее версию ее заболевания. В прошлом году, в день святого Ильи Пророка, она собиралась пойти в церковь, но потом передумала и пошла на рынок. В это время началась, как и положено в такой день, гроза, прошел сильный ливень. Возвращаясь с полными сумками, она поскользнулась на лестнице подземного перехода и сломала ногу, после чего провела в больнице несколько месяцев. Но тот урок не пошел ей впрок, и в этом году случилась опять похожая история: снова пошла она в праздник не в церковь, а в магазин.

– Илья Пророк – святой строгий, – объясняла она. – Наказал меня за вольнодумство. И вот тебе результат: герпес на роже! Я в свою очередь пыталась понять причину собственного герпеса, но тщетно. Помнила лишь, что, возвращаясь с дачи в электричке, почувствовала мгновенную боль, как если бы игла вошла в плечо. Может, именно в тот момент этот невидимый «злой герпес» и впился в меня – расслабленную и сонную...

Илья Пророк – святой строгий. Наказал меня за вольнодумство

Соседка по палате охотно рассказывала о себе. Вскоре она поведала, что у нее есть «непутевый сын», который частенько «поддает», толком не зарабатывает и ничего, по большому счету, собой не представляет. Сама Лидия Ивановна работала уборщицей в Белом доме (любая причастность к Белому дому давала, как выяснилось, право на бесплатное медицинское обслуживание в ЦКБ), но от сына своего ждала гораздо большего, и его неудавшаяся жизнь глубоко ее огорчала.

«Непутевый сын» тем не менее через день посещал свою мать в больнице, приносил ей фрукты, соки и столь необходимые туалетные принадлежности. Во время встреч со своим великовозрастным дитятей мать неустанно наставляла и поучала его, а после его ухода вздыхала и повторяла: «Не знаю, как только его жена терпит. Хорошая женщина, дай Бог ей здоровья!»

Пока я находилась в больнице, меня долго никто не навещал, да и звонили нечасто: все были заняты своими делами и были уверены, что уж кто-то непременно позаботится обо мне. Я понимала, что православный человек не должен чувствовать себя одиноким, так как с ним всегда Господь. Но все же хотелось иметь кого-то близкого и на земле! И, словно снизойдя к моей немощи, Господь послал ко мне в один из дней мою подругу Галю. Она привезла мне необходимые вещи – минеральную воду и свою теплую кашемировую шаль, в которую я неизменно куталась потом во время прогулок: смена сезонов застигла меня в больнице и, несмотря на солнечную погоду, все чаще налетал порывами прохладный ветер. Галин приезд ко мне, зараженной герпесом, очень меня растрогал и обрадовал. От кашемировой шали веяло домом, уютом, благополучием. С этого дня болезнь стала отступать.

Я старалась разнообразить свои маршруты: один раз пойду в правую часть парка, в другой раз – в левую. Но почти неизменно мой путь пролегал мимо небольшого желтого домика, стоящего чуть поодаль. Было в нем что-то необычное, умиротворяющее, никто никогда не суетился вокруг. Однажды я сорвала тайком рядом на лужайке несколько простеньких желтых цветочков и поставила их в стакан на тумбочке. Господи, сколько же изящества и красоты было в этих неказистых цветочках, сколько радости доставляло мне их созерцание!

Время шло, и постепенно я привыкла к изуродованной внешности Лидии Ивановны (процесс выздоровления шел у нее медленно, сложнее, чем у меня). Я уже могла разговаривать с ней, не отводя глаз от ее физиономии, и общение наше стало весьма интенсивным. Лидия Ивановна накопила много воспоминаний за свою долгую жизнь – а было ей далеко за восемьдесят – и теперь с удовольствием делилась ими со мной. Поначалу воспринятые мной как старческие выдумки, ее истории постепенно все больше и больше увлекали меня, и я наконец поняла, что передо мной – живой бесценный свидетель исторических событий.

Лидия Ивановна была родом из Калужской области, где у меня находилась дача, и это особым образом роднило нас. Во время Великой Отечественной войны деревню, где жила их семья, заняли немцы. К тому времени там оставались лишь старики, женщины и дети – все мужчины сражались на фронте. Девочке Лиде запомнилось, что немцы в деревне не бесчинствовали, только отбирали у жителей продукты. Но среди односельчан постоянно царил страх, который пронизывал до костей. Трудно понять и смириться с тем, что твои родные – отцы, мужья, братья находятся невесть где, а рядом по твоей земле ходят и хозяйничают фашисты.

Среди немцев было много молодых солдат, а офицеры выделялись красивой формой и выправкой. Однажды Лида играла с младшими братом и сестрой возле сарая, как вдруг подошел немецкий офицер и стал что-то спрашивать у них. Они молча стояли перед ним, выстроившись шеренгой, – белобрысые, голубоглазые, мало чем, наверное, отличавшиеся внешне от его детей, и не понимали, чего он от них хочет. Разозленный немец снял перчатку и отхлестал их по лицам. Было не больно, но опять же страшно.

А однажды по деревне как молния распространилась весть, что неподалеку партизаны убили немецкого офицера. В ту же ночь мать собрала детей и увела их в лес. Все плакали: было жалко оставлять корову Веснушку. К утру все дома в деревне были сожжены немцами; почти все, кто там находился, погибли. Лида видела из оврага, как догорала крыша их дома и дым возносился в небо. Вместе с матерью, братом и сестрой они смогли добраться до тетки – сестры матери, где и жили до окончания войны…

Сцены из детства и военного времени Лидия Ивановна воспроизводила живо и эмоционально, словно события недавних дней, и трудно было поверить, что этой женщине за восемьдесят и что она так много пережила в своей жизни. Со временем я присмотрелась и к другим обитателям нашего корпуса, с которыми сталкивалась либо по пути на процедуры, либо во время прогулок.

Фото: bloomberg.com

Среди них выделялся высокий худощавый мужчина сумрачного вида, который, казалось, был постоянно погружен в собственные мысли и никого не замечал вокруг. Взгляд его был отрешенным, тонкие губы сжаты в слегка презрительной улыбке, и весь он производил впечатление какой-то окаменелости, зажатости, а его коротко подстриженная голова неподвижно, словно туго привинченная, сидела на жесткой шее. Этот мужчина находился через две палаты от нашей, и я ни разу не видела, чтобы кто-то приезжал к нему или чтобы он разговаривал по телефону. Завидев его в аллее парка, я старалась поскорее свернуть в другую сторону: почему-то мне не хотелось встречаться с ним – какая-то смутная тревога, на грани страха, охватывала меня каждый раз, когда я видела его.

Как я уже говорила, конструкция палат в нашем корпусе была весьма своеобразной. Та стена, которая граничила с коридором, имела дверь и большие окна, завешенные со стороны коридора вертикальными жалюзи с редкими просветами, что создавало в палатах некую видимость уединенности, но не полной изолированности.

Когда по вечерам медсестра, закончив обход, удалялась, мы обычно закрывали дверь в коридор на ключ. Однажды я проснулась среди ночи от глубокого беспокойства. Яркий месяц светил прямо в лицо, рассекая зловещую ночную мглу. Поначалу я приписала свою панику этому явлению, но тут среди мертвой тишины вдруг послышались размеренные шаги – кто-то тяжелой поступью ходил совсем рядом по коридору – туда-сюда. Я напряглась: кто это? Весь медперсонал, за исключением дежурной сестры, ночью уходил из корпуса. Но дежурной сестры и днем-то никогда не было на месте, не то что ночью. Да и не ходят так сестры… Ясно, что это тот самый тип.

Меня объял ужас, усугубленный тем, что я не могла вспомнить, заперли ли мы накануне дверь, ведущую в коридор. Раньше я не придавала этому значения – кому нужны инфекционные больные без денег и имущества? Но тут ситуация принимала иной оборот. Мое богатое воображение рисовало страшные картины: угрюмый пациент оказывался маньяком – убийцей, скрывающимся в больнице от полиции. Мне виделись громкие заголовки в газетах: «Жестокое убийство в больнице», «Что страшнее – маньяк или герпес?», «Кровавая расправа в палате»… А размеренные шаги за стеклянной стенкой не стихали – бум-бум-бум. И вдруг неожиданно наступила тишина – человек остановился у нашей палаты и, как мне показалось, пытался заглянуть внутрь сквозь прорези в жалюзи. Я вжалась в стену и замерла от ужаса. Что делать, если неизвестный войдет сейчас в палату? Остается только одно: бежать на улицу через другую дверь с воплями о помощи! Если только моя онемевшая глотка сможет издавать какие-то звуки… Я лежала ни жива ни мертва, повторяя про себя: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Но вот шаги послышались опять – на этот раз они удалялись от моей палаты…

Я лежала ни жива ни мертва, повторяя про себя: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

На следующий день, идя вечером по коридору на процедуры, я вдруг увидела, что дверь шестой палаты открыта и палата пуста. Я спросила у медсестры, что сталось с пациентом, и получила ответ, что он был выписан сегодня днем. Я вздохнула с огромным облегчением: после выписки в многомиллионной Москве у меня не будет шансов встретиться с ним вновь! Шаги по ночам больше не звучали, и через некоторое время я забыла об этой истории.

А однажды, вспомнив о ней, удивилась своим переживаниям. «Маньяк» показался мне вдруг олицетворением внутреннего Страха, терзавшего меня с начала моей болезни, который исчез, растаял, как только что-то изменилось во мне. Я старалась теперь как можно больше времени проводить в парке, на свежем воздухе, но приближавшаяся осень давала о себе знать едва уловимой сыростью, свежестью ветра, первой желтизной листьев, которые все чаще ложились к ногам.

Как-то, побродив по парку, я решила вернуться в корпус, хотя до обеда был еще целый час. Войдя, как обычно, в палату через ванную комнату, я увидела Лидию Ивановну, неподвижно сидящую за столом, привалившись к спинке стула. Глаза ее были закрыты, лицо – спокойно. Казалось, она спит.

– Лидия Иванна, – позвала я ее. Никакой реакции.

– Лидия Иванна, – повторила я немеющими губами и дотронулась до ее плеча. Женщина оставалась неподвижной.

Выскочив в коридор, я побежала за медсестрой. Начался переполох, шум, беготня. Палата наша заполнилась медперсоналом. Я вышла на улицу, ноги сами несли меня, и я не понимала, куда иду. Она умерла? Да, очевидно… Лидия Иванна, но как же так?! Это нечестно. Вы ведь еще не рассказали мне, как ваш отец вернулся с фронта и как прошла эта встреча… И что будет теперь с вашим сыном? Сердце мое сжималось от невыразимой тоски. Только что человек был жив – и вот его нет. Казалось, Смерть зримо прошла совсем рядом, и чувствовалось еще ее зловещее дыхание. Не знаю, сколько я так бродила по парку, терзаемая грустными мыслями, но пора была возвращаться. У входа в корпус знакомая медсестра нервно курила.

– Что, умерла моя соседка? – спросила я дрогнувшим голосом. Она резко стряхнула пепел в урну и обернулась ко мне.

– Нет, все в порядке. С ней после процедуры обморок случился. Хорошо, что вы нас вовремя позвали, а то был бы каюк. Сердце мое запрыгало от радости. Жива! Жива моя старушка! Как хорошо, что я вовремя вернулась, – а то мог бы быть «каюк». Получалось, что я вообще торчу здесь не зря, все мое пребывание в больнице получало таким образом дополнительное оправдание. Когда я вернулась в палату, Лидия Ивановна сидела на кровати и как ни в чем не бывало ела персик.

– Ну вы даете! – сказала я. – Напугали меня до смерти. Разве так можно?

– Да вот отключилась, – улыбнулась она.

– Перемагнитили меня, видно, давление упало.

– А что это за доктор ко мне приходил? – спросила она какое-то время спустя, поразмыслив, будто вспоминая что-то.

– Молодой, видный такой?

– Что за доктор? – переспросила я. – Я такого не видела.

– Ну как же? – удивилась она. – Такой красавец, брюнет. Да за таким по снегу босиком побежишь!

Я слушала раскрыв рот. Вот это темперамент! Да, рановато я списала Лидию Ивановну – она еще даст жару! На следующий день я спросила медсестру про красавца-врача. В ответ она недоуменно пожала плечами.

– А отец-то ваш, как? Вернулся тогда живым с фронта? – вспомнила я, что хотела узнать.

– Как же! Вернулся! – широко заулыбалась Лидия Ивановна и на миг превратилась в маленькую белобрысую девчонку, исполненную невыразимой радости.

– В июне сорок пятого прибыл. Такого счастья, как при той встрече, больше в жизни и не было. Вся деревня три дня гуляла!

При очередном осмотре у врача мне объявили, что я почти выздоровела и могу решать сама – долечиваться ли мне еще неделю в больнице или ехать домой. Как ни свыклась я за это время со своим инфекционным корпусом, его персоналом и Лидией Ивановной и как мне ни хотелось долечиться окончательно, но возможность покинуть ЦКБ и оказаться поскорее дома пересилила.

Возникала только одна сложность: как добраться до дома? – на большие расстояния давно не ходила, и во всем теле чувствовалась предательская слабость. Знакомых с машинами у меня немало, но беспокоить никого не хотелось. В глубине души я боялась услышать отказ, что было бы совсем безрадостно. Но тут одна из таких знакомых – Оля – позвонила сама. Через день она уезжала в отпуск и звонила затем, чтобы пожелать мне скорейшего выздоровления.

– Да я, собственно, почти уже выздоровела, – доложила я. И, собравшись с духом, спросила:

– А ты не сможешь завтра забрать меня отсюда? Меня выписывают.

– Да, давай заберу, – ответила она после секундной паузы, от которой у меня замерло сердце. – Во сколько будешь готова?

На следующее утро я в последний раз беседовала с лечащим врачом. В качестве главного средства мне предписывалось не волноваться и как можно больше радоваться жизни, так как именно это, мол, больше всего укрепляет иммунитет.

– Боли в руке будут давать о себе знать еще года три, – «порадовали» меня при выписке. (Я не поверила, но именно так потом и было.)

– Главный плюс этой болезни, – заключила врач, – состоит в том, что она практически никогда не возвращается. И на том спасибо. Не без грусти простилась я с Лидией Ивановной, пожелав ей поскорее выздороветь и не огорчать впредь Илью Пророка.

На выходе из корпуса меня уже поджидала Оля рядом со своим шикарным авто. Мы вырулили и направились к воротам.

– А вот и морг, – кивнула Оля в сторону столь симпатичного мне желтого домика. Она была криминологом и хорошо знала территорию ЦКБ. Мне показалось, что желтый домик вмиг сжался и поблек, словно испугавшись внезапного разоблачения. Но тут же припомнилось, какое утешение даровали мне сорванные у его стен цветочки, и сердца коснулась радость: жизнь бесконечна, все живы у Господа!

Мы ехали по Москве, и я с любопытством озиралась по сторонам. Мне казалось, будто я возвращаюсь домой после долгой разлуки, – так много было пережито за эти три недели! Но вот на противоположной стороне проспекта показался мой дом.

– Если хочешь, притормози здесь, – предложила я Оле. – Я перейду по подземному переходу.

– Да, давай, – согласилась она. – А то разворачиваться долго. Это тебе, – она протянула мне пакет с яблоками, – с дачи. Яблок в этом году – море.

Я шла по переходу и чувствовала, что меня качает из стороны в сторону. Никогда не замечала раньше, что переход такой длинный, а лестница – такая крутая. Да и пакет с яблоками тянет руку. Но вот я и дома. Как хорошо, когда у тебя есть дом и когда ты дома! Я заварила крепкого чая и порезала в него яблочко, которое оказалось душистым, с приятной кислинкой. Солнце ласково светило в окно. Надо вытереть пыль. Завести настенные часы. Я снова дома… Слава Богу за все!

Из книги издательства Сретенского монастыря «Вечное лето» и другие рассказы, 2023 г.

КУПИТЬ КНИГУ

Наталья Ячеистова 26 октября 2024

Издательство
Сретенского монастыря