Главная > Журнал > Общество > Проводить до двери в вечность

Проводить до двери в вечность

Митрополит Антоний Сурожский

Распечатать

Как вести себя с угасающим человеком? Наши близкие, увы, уходят. Как правильно провести вместе это время? Митрополит Антоний Сурожский говорил, что умирающим людям нужно, чтобы мы были рядом неотлучно, пока они не войдут в мир, где нет больше разлуки.

Проводить человека до двери в вечность

– Когда я прибыл на лондонский приход, он состоял из двухсот человек, и все они, за исключением человек десяти, были возраста моей мамы и бабушки, – говорил известнейший проповедник и богослов XX века, автор множества книг, врач, митрополит Антоний Сурожский (1914–2003). – С тех пор все они умерли, и я был рядом с ними, когда они умирали; во время войны я научился кое-чему, что мне тогда очень пригодилось. Какие-то вещи я усвоил еще студентом-медиком, однако тогда между мной и больными была некоторая дистанция, а здесь близость была полной. Приведу вам пример, чтобы показать, что я имею в виду.

Митрополит Антоний Сурожский

Как я уже говорил, во время моей службы во французской армии к нам часто привозили смертельно раненых молодых солдат. Я помню одного из них – простого человека, крестьянина, фермера, у которого в тылу остались жена, крошечный домик в деревне и несколько голов скота; он знал, что никогда всего этого больше не увидит. Жену было невозможно вызвать к нему, а он, конечно, с постели уже не мог встать. И вот однажды вечером во время обхода я подошел к нему и увидел, что он угасает, что конец близок, и тогда я присел и спросил его: «Как ты себя чувствуешь?» Он ответил: «Я умру сегодня ночью». «Тебе страшно?» – спросил я. «Умирать не страшно, страшно умереть в одиночестве», – ответил он. Я сказал ему: «Ты не умрешь в одиночестве, я с тобой посижу». Он ответил: «Вы не можете сидеть со мной всю ночь, да и к тому же я сначала буду осознавать Ваше присутствие, а позднее – уже нет». Я сказал: «Нет, мы сделаем вот что: я сяду рядом и возьму тебя за руку, и ты мне будешь рассказывать о своей жене, о ферме, о пожилых родителях, о домашнем скоте, о своем поле, о юности, о своих надеждах, обо всем, что составляет Жизнь с большой буквы, Жизнь в полном смысле этого слова.

В какой-то момент ты почувствуешь усталость и не сможешь больше говорить, и тогда уже я начну что-то рассказывать тебе и, когда замечу, что ты меня видишь уже не так отчетливо, как раньше, что глаза у тебя постепенно закрываются, я буду говорить не так громко, все тише и тише, и ты станешь засыпать. Потом я сожму твою руку, чтобы ты знал, что я рядом, а ты сожмешь мою; мы будем молчать, и время от времени я буду сжимать твою руку, а ты – мою. Потом настанет момент, когда ты уже больше не сможешь сжимать мою руку – ты будешь в вечности, но не умрешь в одиночестве. Мы с тобой будем вместе до самого конца, до того рубежа, который я не смогу перейти, но ты сможешь, и там настанет покой».

Вот то, чему я научился тогда с этим молодым солдатом и что впоследствии переживал вместе с десятками людей как на войне, во время трагедии Сопротивления, так и в обычной жизни, когда умирали люди преклонного возраста. Родственников людей, умирающих в кругу семьи, я мог научить, как себя вести, передавая им то, чему сам научился рядом с молодым солдатом. С одинокими я сидел, мог просидеть ночь и следующий за нею день – столько, сколько было нужно, и они знали, что их сопровождают в вечность. Я не вел благочестивых бесед. Им было нужно, чтобы рядом кто-то был, просто присутствовал. Так что людям не нужны от вас благочестивые беседы, редко им нужно, чтобы вы стояли и молились у их постели; а нужно им, чтобы вы были рядом неотлучно, пока они не войдут в мир, где нет больше разлуки.

Но не все верят в существование такого мира, скажете вы. Совершенно неважно, во что они верят. Они верят в то, что в этом мире их сопровождали любовь и забота, что они не остались в одиночестве, не оказались обузой, что никто не сказал: «Господи, умер бы он уже поскорее, у меня так много других дел».

Невозможно никого подготовить к тому, чего не испытал сам

Чего никогда нельзя делать, беседуя о смерти со старыми или больными людьми, – это говорить так, будто мы можем к ней подготовить. Невозможно никого подготовить к тому, чего не испытал сам, поэтому весьма неубедительно звучит, когда люди, в особенности молодые священники, говорят умирающему: «О, не волнуйтесь, Вы увидите, как это просто, как это прекрасно». Что же делать? Сделать можно многое, но есть нечто абсолютно основоположное: мы должны готовить человека не к смерти, а к вечной жизни. Только в той мере, в какой человек сейчас, пока он во плоти, переживает опыт вечной жизни, он будет способен взглянуть в лицо физической смерти, разделяющей душу и тело, и взглянуть не только с самообладанием, но с надеждой, как апостол Павел, который мог сказать, что для него умереть означает не сбросить с себя временную жизнь, а облечься в вечность. Духовно поддержать умирающего можно только помогая ему постепенно врастать в вечность.

«Знаете, мое тело почти умерло, но я никогда не ощущал себя таким интенсивно живым, как сейчас»

Когда я был молодым священником, у меня был друг, старше меня, его жизнь сложилась очень трудно. В девятнадцать лет он попал в советский концентрационный лагерь, заболел гангреной, ему ампутировали ногу по бедро и выкинули из лагеря, потому что он стал ни на что не годным. Ему немало пришлось пережить. В какой-то момент он заболел желтухой, очутился в госпитале, где врачи его обследовали и обнаружили не подлежащую операции опухоль, которая распространилась на печень. Ему ничего не сказали, но сказали мне и его сестре, и я пошел его навестить.

Он лежал на койке, сильный, высокий, красивый человек, и сетовал: «Как некстати! Столько дел и вот: я в постели, и мне даже не могут сказать, как долго это продлится!» Я сказал: «Сколько раз Вы мне говорили: "Как бы хотелось остановить время, чтобы ничего не надо было делать, а только быть". Вы никогда этого не осуществили». Он ответил: «Нет». «Что же, Бог сделал это за Вас. Делать Вы ничего не можете. Научитесь быть». Он посмотрел на меня и сказал: «Да, действительно. Но как? Быть – означает как бы пребывать в вечности. Нельзя "просто быть" в пустоте, подвешенным между небом и землей». Я сказал: «Это очень просто. Во-первых, нужно примириться со всем, что произошло в Вашей жизни, с собственной совестью, с окружающими Вас людьми, со всеми теми, кого приходилось встречать, со всеми обстоятельствами жизни, со всеми словами и поступками и с Богом. Давайте займемся этим. Подумайте о своем непосредственном окружении: о родственниках, друзьях, знакомых – и поставьте перед собой вопрос: примирился ли я с каждым из них? Если нет – ищите примирения» …Так мы перебрали всё его окружение. Это была борьба, это было непросто, но у него в сердце водворялся мир, и мы продолжали двигаться дальше, вскрывая слой за слоем.

Один русский святой говорил, что производить суд своей совести – все равно как луковицу чистить: вначале снимаешь сухую шкурку, она отваливается без труда, потом начинаешь снимать слои, в которых сохранился сок, и тогда льешь слезы и плачешь, плачешь, пока не дойдешь до самой сердцевины и не обнаружишь, что она сладка. Этим мы и занимались. Мы занимались этим три месяца, в течение которых он постепенно угасал. И когда он уже умирал, недели за две до смерти, когда от него уже ничего не оставалось, кроме больших сияющих глаз, слишком слабый, чтобы держать ложку, он мне сказал: «Знаете, мое тело почти умерло, но я никогда не ощущал себя таким интенсивно живым, как сейчас». И поскольку он обнаружил, что жизнь зависит не от физического состояния, а от цельности, которую приобрел, от жизни преизбыточествующей, в которую погрузился, он смог взглянуть в лицо смерти так, как не смог бы взглянуть, если бы предстал перед ней со всем грузом своего прошлого, со всей горечью, болью, неудовлетворенностью и отчуждением.

Так никто из нас не имеет права вести себя по отношению к другому человеку

Однажды меня глубоко ранил случай на конференции на тему смерти. Она проходила то ли в Бристоле, то ли в каком-то другом британском городе. Были доклады, и старшую медицинскую сестру одной больницы попросили рассказать, какие действия она предпринимает по отношению к людям, которым, по мнению врачей, жить осталось несколько дней. Ставит ли она их в известность об этом? Как она ведет себя по отношению к ним? Скрывает ли она правду, пока они по своему самочувствию не догадаются о приближающейся кончине и о том, что это никого не заботит? Ее ответ поверг меня в ужас. Она сказала: «Нет, у них есть право знать правду. Я подхожу к ним и говорю: "Я должна сказать Вам нечто серьезное. Врачи считают, что Вам больше ничем нельзя помочь". Тогда пациент спрашивает: "Так я умру?" "Да, умрете"».

В воздухе повисла мучительная тишина, после чего прозвучали слова, поразившие меня в самое сердце. Я спросил у нее: «И как Вы поступаете дальше?» Она ответила: «Я говорю: "Подумайте о том, о чем я Вам только что сообщила. А я пойду на кухню и сделаю Вам чашечку горячего чая". И ухожу».

Так никто из нас не имеет права вести себя по отношению к другому человеку. Будь то родственник, будь то друг, будь то незнакомец, будь то человек, которого ты ненавидел всю жизнь или который просто тебе не нравился, и ты не придавал ему значения, но в такой момент открывается некое измерение жизни, не допускающее малодушия. Нужно остаться, быть рядом и разделить с человеком нечто. Но что? Мы не можем разделить умирания, так как ничего о нем не знаем, даже если когда-то сами были на грани жизни и смерти. Я дважды в своей жизни оказывался на грани смерти и ничего не знаю об умирании. Но можно остаться и проводить человека до двери в вечность. Верите ли вы в вечность, верит ли умирающий человек в вечность – не имеет значения: в этот момент всё происходящие выше нас самих. Когда вы ничем больше не сможете ему помочь, просто закройте ему глаза.

Я вернулся и увидел ее сияющее лицо

Я помню женщину, еще одну старушку поколения моей бабушки, которая была при смерти. Я пришел к ней, она исповедовалась и во время Исповеди сказала мне: «Единственное – я никогда, даже в смерти, не примирюсь со своим зятем. Я его ненавижу». На что я ей ответил: «Тогда я не дам Вам разрешительной молитвы и не буду Вас причащать. Своим решением Вы отлучаете себя от Церкви». «Но я не могу умереть без покаяния». Я сказал: «Вот что я предлагаю: я ухожу и даю Вам час на то, чтобы разрешить эту ситуацию, потому что через час Вас уже не будет в живых». Я врач и имел полное представление о ее состоянии.

Я позвонила зятю, он приехал, мы примирились, и теперь я могу умереть в радости

Я ушел, потом вернулся и увидел ее сияющее лицо. Она сказала: «Вы поставили меня перед лицом абсолютной действительности. Я позвонила зятю, он приехал (а теперь скрылся в соседней комнате), мы примирились, и теперь я могу умереть в радости». И умерла.

Любовь – в готовности забывать о себе

А любовь состоит в готовности ради другого человека забывать о себе даже на самом простейшем уровне, забывать о себе, заботясь о человеке даже тогда, когда ты сам физически измотан, заботиться о нем даже тогда, когда он тебе не нравится, делать то, что вызывает у тебя отвращение.

Помню, как будучи студентом-первокурсником, я был в хирургическом отделении, где от огромного нарыва на ноге умирал молодой человек. Он лежал в отдельной палате, и там стояла невероятная вонь. Я зашел к нему вместе со старшей медсестрой, а юноше было лет шестнадцать-семнадцать. Он обратился к пожилой медсестре и сказал: «Сестра, я умру до того, как в больницу начнут пускать посетителей, и не смогу попрощаться с мамой. Она не сможет меня поцеловать перед смертью. Поцелуйте Вы меня за нее». Женщина отпрянула и со словами «нам запрещено целовать больных» вышла из палаты. Я подошел к нему и сказал: «Я не мама, но могу быть тебе братом». И дал ему прощальный поцелуй.

Я вышел из палаты, медсестра стояла с залитым слезами лицом и повторяла: «Я поступила гнусно, я поступила гнусно, но вонь была такой ужасной, и на меня нашло такое отвращение, что я не сумела заставить себя поцеловать его даже ради того, чтобы он смог умереть спокойно».

Габриэль В. Макс. «Воскрешение дочери Иаира». 1879 г.

Понимаете, в чем любовь? Это если бы она смогла побороть отвращение, решив: «Что бы со мной ни произошло, этому мальчику нужен поцелуй матери, и я его поцелую, а что со мной случится потом – не важно, совсем не важно; важен этот мальчик».

И подобное можно сделать для любого стареющего человека. Относитесь к нему так, чтобы человек почувствовал радость от того, что ваша любовь достигает его, и отозвался на нее с благодарностью, но не униженной, а живительной благодарностью и изумлением от того, что такая любовь существует и дарится. И тогда вы можете обнаружить, что немощь этого человека дает вам возможность научиться чему-то такому, что нельзя усвоить больше ни из каких источников, но что человека этого не унижает ваши сила, щедрость и любовь. Это очень важно.

Ну, вот и все, наверное, что я хотел бы вам сказать на тему старения, немощи и их духовном измерении. Если я все время говорил не о том, простите меня и объясните это тем, что мне восемьдесят пять лет, и я всё больше теряю разум.

Подготовила Наталья Ершова

Источники:

1. Митрополит Антоний (Сурожский). Научитесь быть. Сайт Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского». https://antsur.ru/nauchites-byit-onlayn/5/

2. Митрополит Антоний Сурожский. Старение – это не просто прибавление лет. Сайт Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского». https://antsur.ru/starenie-eto-ne-prosto-pribavlenie-let-3/7/

Митрополит Антоний Сурожский 2 ноября 2026

Издательство
Сретенского монастыря