Потерянные грехи и другие рассказы
Интересные, добрые, поучительные, а порой и смешные истории об обычных людях, которые идут по жизни с Богом.
История одной жизни и общей на всех Победы
Какая радость была, когда война закончилась, какая радость! Все наши беды и горести будто растворились в Победе. Я даже не плакала, когда пришла похоронка на папу. Воспринимала как данность. Да и почти у всех моих друзей отцы погибли. Мы, наоборот, удивлялись, когда кто-то вдруг говорил, что у него папа есть. Не верилось нам в такое чудо. Впрочем, до Победы многое пришлось пережить. Не больше, чем другие, да. Но все же те события оставили след на всю жизнь.
...Родилась я в Новочеркасске за два года до войны. После революции сюда перебрались дедушка, бабушка и их дочери – мои мама и тети. События тех лет я помню довольно смутно, но все же в памяти осталось несколько ярких картин.
Тревожные разговоры взрослых в 1941-м:
– Проснулись белоказаки. Что-то теперь будет?
Говорили, как правило, шепотом, нахмурившись.
Смысл этих слов я поняла значительно позже, когда стала взрослой.
В 1942-м наш город занял враг. И некоторые казаки, из оставшихся белых, вышли встречать немцев хлебом-солью как освободителей от власти большевиков. Отрезвление пришло быстро, сразу после того, как «освободители» начали расстреливать мирное население. Тогда казаки создали подполье. Борьбу с оккупантами они вели по всем фронтам и всеми возможными способами. Но, как говорится, осадок остался.
Возможно, с этим был связан Новочеркасский расстрел в 1962 году. Рабочие Новочеркасского электровозостроительного завода начали забастовку, а к ним присоединились другие горожане. Собралась целая демонстрация. Пошли они к центру города, там их и расстреляли. А они протестовали-то против повышения цен.
Мы уже переехали в Волгоград и удивлялись, почему нет возможности связаться с родственниками. От них потом и узнали о трагедии. Так-то о ней нигде ничего не сообщали. Информация долгое время была засекреченной.
...Война по-настоящему пришла к нам, в Новочеркасск, только в июле 1942 года. С этого момента и по февраль 1943-го длилась оккупация. Немцы оставили наш город под свои квартиры и не бомбили его. Но я хорошо помню, как мы с двоюродной сестрой Женей, заслышав гул самолетов, прятались под кроватью. Взрослые нам говорили, что опасности нет, что летят они на Сталинград и Ростов. Но мы все равно боялись. И только в уютном полумраке у нас появлялось ощущение безопасности.
Сами немцы расселились в центре, а окраины отдали румынам, воевавшим в составе их армии. Вот так в нашем маленьком домике появились «гости», которых мы не звали и которым были не рады. Румыны устроились в самой большой комнате. Много пили, постоянно курили, не разговаривали, а перекрикивались друг с другом. Очень они шумели. То, что в доме были дети, их нисколько не беспокоило. Зато их беспокоил холод. Они постоянно требовали подбросить дров в печку. Мой дедушка пытался объяснить, что дров нет, топить ему больше нечем. Все уже сжег. В ответ слышал: «Штуль, топи, штуль».
Использовал ли дедушка стулья в качестве дров, не могу сказать, но вот при отступлении румыны украли у нас все, что только можно. Забрали весь дедушкин рабочий инвентарь, всю зимнюю одежду и даже теплый бабушкин платок. Холодно, видите ли, им было! А нам не было разве? Мама каждый день ходила на железнодорожную станцию. Она сворачивала из своих нот кульки и собирала туда остатки каменного угля. А ведь она великолепной пианисткой была. Ноты считала своей главной ценностью. Но война заставляла жертвовать самым дорогим. На станции вагоны с углем разгружали, а она потом собирала остатки. Этого мало было, но лучше, чем ничего. Мы ведь тоже сильно мерзли, а топить действительно нечем было. Всё же, когда оккупанты ушли, хоть и с нашими вещами, мы все перекрестились: слава Богу, что в живых остались!
Ноты считала своей главной ценностью. Но война заставляла жертвовать самым дорогим
Вслед за этим в Новочеркасск пришел голод. Купить ничего было нельзя. Даже обменять еду на вещи практически невозможно. Да и не осталось у нас вещей почти. Оккупанты все унесли. Какие-то запасы продуктов были, конечно, но ведь они не бесконечные. Что делать? Мы узнали от соседей, что собираются группы и идут батрачить на Украину. Говорили, что там гораздо лучше с продуктами. И вот мама присоединилась к одной из таких групп, чтобы хоть что-то принести домой. Несколько месяцев от нее не было никаких известий.
Бабушка и дедушка извелись от переживаний, а я их подбадривала:
– Не бойтесь, маму волки съели!
Почему я так говорила? Сейчас мне трудно сказать. Я не помню, о чем думала тогда. Должно быть, это как-то связано с моей любимой тогда сказкой «Красная шапочка». Там тоже была бабушка, которой героиня несла продукты. Опасности в пути мне представлялись в виде волка, который всех съел. Но кончилось ведь все хорошо! Вот и маму обязательно освободят дровосеки, и она к нам придет с пирожками и маслицем.
Мама действительно однажды вернулась живой и здоровой, да еще и принесла мешок картошки и крупы.
Война всё еще шла, но теперь далеко от нас. И с каждым днем всё дальше. Мы уже были уверены в Победе. И как мы ее ждали! Больше всего на свете. Все мы ждали, но не все дождались. Дедушка с бабушкой умерли в самом начале 1945 года. Дедушка ушел 14 января, а бабушка не перенесла разлуки и последовала вслед за ним через две недели.
А ведь когда-то родители бабушки Лиды были против выбора дочери. Как же! Мезальянс. Она – потомок графского рода, да еще и на 12 лет младше будущего супруга. Он же всего лишь мелкопоместный дворянин, вынужденный работать бухгалтером. А оно вон как повернулось. Всю жизнь душа в душу прожили и ушли вместе. Чему ты удивляешься? Да, предки мои все были из дворян. По матери только, не по отцу. Рассказать тебе подробнее? Ну хорошо, слушай.
|
...Дедушка мой, Иван Дмитриевич Кириллов, работал бухгалтером в «Эльворти». Компания эта принадлежала англичанам Роберту и Томасу Эльворти и производила сельхозинвентарь. Они построили свой первый производственный корпус в Херсонской губернии, в городе Елисаветграде, еще в конце XIX века. Самое удивительное – компания существует до сих пор и даже носит то же название. Только теперь город называется Кропивницкий.
Сотрудником Иван Дмитриевич был добросовестным, порядочным, к тому же – прекрасным специалистом. Начальство его ценило высоко. Каждый раз, когда в городах Российской империи открывались филиалы фирмы, туда отправляли именно моего дедушку, чтобы он все наладил.
Вот так получилось, что к 1917 году он оказался управляющим регионального представительства Давлеканово Уфимской губернии. На Урал с ним отправилась его семья: супруга Лидия с тремя дочерьми. Они всюду за ним следовали, куда бы его ни отправили. И вообще жили они дружно, весело. Счастливая у них была семья.
Когда произошла революция, их налаженная жизнь начала рушиться, как и все вокруг.
Однажды представители новой власти явились в контору дедушки и потребовали отдать им все имеющиеся деньги на «пользу революции». С точки зрения Ивана Дмитриевича, это был чистой воды грабеж. Ну разве можно вот так просто прийти и забрать чужие, честно заработанные деньги? Какие бы у кого ни были нужды, изволь добывать средства честным путем! К счастью, он уже успел перечислить доход в головное отделение компании. Денег у него не было. Об этом он честно сообщил «власти». Ему не поверили и арестовали. В конторе устроили обыск. Найти ничего не нашли, но всё, что можно, поломали, порвали и сбросили в одну кучу.
Помощник Ивана Дмитриевича тут же бросился к его жене. Та растерялась совершенно и не знала, что же теперь делать, как помочь мужу. Зато старшая дочь Антонина (это моя мама) сообразила сразу. Она побежала в контору и там, среди обломков на полу, разыскала документы, подтверждающие перевод средств. С этими бумагами она пришла в местное отделение ЧК. Ей удалось доказать невиновность отца, и его отпустили, скорее от неожиданности, чем по доброте душевной.
Мама мне потом говорила:
– Случись это годом позже, отца бы сразу расстреляли. А тогда еще они не вошли во вкус, да и боялись людей, которые могли еще возмутиться.
Братья Эльворти предложили дедушке выехать в Англию. Он отказался. Не хотел верить, что беспредел, охвативший Россию, может продолжаться долго.
– Девочки, поверьте мне, этот бред скоро закончится, – часто говаривал он в те дни.
Он ошибался. Ничего не заканчивалось, а наоборот, набирало обороты.
и свекровь Мария Сиротина.
Ребенок – мама рассказчицы Антонина Ивановна
Мама мне рассказывала, что опасным стало почти все. В особенности же то, что раньше считалось хорошим тоном и даже просто нормой. Они с сестрами сняли свои белые перчатки и воротнички с платьев, спрятали их подальше. Воротники, перчатки, шляпки, зонтики – все это такое привычное и необходимое для них теперь вызывало прямо-таки приступы злобы. Бывали случаи, когда с ругательствами воротнички срывали с шеи прямо на улице. Могли при этом избить. Это было такое трудное время, когда смешались всякие понятия о добре и зле, о нравственности и преступлениях против морали. Фактически не осталось ориентиров, а выбор между хорошим и плохим перестал быть однозначным.
Мама дружила с соседкой, дочерью местного священника. Родителей девушки расстреляли после революции. А ее объявили дочерью врагов народа. Ей все время было страшно. Ведь расстрел – самое, как это ни странно, простое и легкое. Сделать с ней могли что угодно. Чтобы «спрятаться» в толпе, дочь убитого священника обрезала юбку по колено, надела красную косынку и ходила с цигаркой в зубах. И вот она приходила к маме, рассказывала об этом и плакала, каялась, что страх оказался сильнее веры.
...Когда Иван Дмитриевич наконец понял, что ничего уже не будет прежним, он принял решение вернуться на родину. В Ростов-на-Дону. Его сбережений кое-как хватило на то, чтобы купить небольшой домик с землей в 40 километрах от Ростова. Так они обосновались в маленьком казачьем городке Новочеркасске.
Иван Дмитриевич пытался устроиться на работу. Поначалу его охотно брали: он был хорошим специалистом. Только надолго он нигде не задерживался. Махинации и спекуляции, ставшие повсеместно нормой, он не принимал и открыто об этом говорил. Понятное дело, никому это не нравилось. Да еще и происхождение говорило не в его пользу. А бабушка, Лидия Сиротина, вообще принадлежала к графскому роду.
И это уже было веской причиной для ареста. Но они, слава Богу, смогли его избежать. Дедушка перестал искать работу, а заодно привлекать к себе лишнее внимание. На работу вышли подросшие дочери.
Антонина Ивановна, моя мама, устроилась в синематограф тапером. Она очень хорошо играла на фортепиано и легко импровизировала. Когда на смену немому кино пришло звуковое, ее уволили. Тогда она окончила медицинское училище и получила распределение в детский дом Новочеркасска. Как много тогда было сирот, потерявших своих родителей в ужасном котле Гражданской войны! Большинство из них не помнили своего прошлого или боялись вспоминать... Но, несмотря на это, каждому полагалась фамилия. Если ребенок не мог ее вспомнить, сотрудники придумывали для него фамилию сами.
Как много тогда было сирот, потерявших своих родителей в ужасном котле Гражданской войны!
Антонина Ивановна, хоть и закончила медицинское училище, в душе оставалась музыкантом. Когда приходила ее очередь давать фамилии, она подбирала самые лучшие, с ее точки зрения. Те, которые носили русские композиторы. Нина, так называли маму домашние, надеялась, что они принесут бедным сиротам счастье. Так в Новочеркасске появлялись маленькие Мусоргские, Глинки, Чайковские, Рахманиновы...
А потом она устроилась работать еще и в госпиталь. Там познакомилась с фельдшером Алексеем, ее будущим мужем и моим папой. В 1940-м его мобилизовали и больше никогда мы его не видели. В 1942-м он погиб, но узнали мы об этом только в 1945-м. Могилу его мы так и не нашли.
Я его, конечно, не помню. Но мама любила его очень и больше замуж не вышла.
А вот тетя Лена, младшая мамина сестра, была замужем дважды. Первый ее муж умер от туберкулеза, она была с ним до конца. А дочь свою, мою двоюродную сестру Женю, привезла к дедушке с бабушкой. Так мы с ней вместе и выросли.
Тетя Лена тоже была медсестрой, как и моя мама, и тоже работала в Новочеркасском госпитале. Там познакомилась с пациентом, у которого погибла вся семья. Они полюбили друг друга и поженились. Дядя Коля был удивительным человеком. Он любил нас с Женей так, будто мы были его детьми. К тому времени мы продали наш домик, чтобы раздать долги. И все переехали на территорию части в комнату дяди Коли. Тетя Лена с Женей, мама со мной и тетя Валя. Комната у него была большая – бывшая библиотека в доме царского генерала. И такие у нас отношения были хорошие, доброжелательные. Никто никогда никого не ругал, голоса даже не повышали. Даже мысли не было, что кто-то кому-то мешает.
А еще с нами занималась тетя Валя. Это средняя сестра мамы. Она замуж не вышла, своих детей у нее не было. Тетя Валя полностью посвятила себя нам. Не только своим племянницам, а всем детям, что жили в нашем доме и приходили из соседних.
Чего только мы с ней не делали! И спектакли ставили по сказкам Пушкина, и шахматные турниры она для нас устраивала, в походы мы ходили, в игры всевозможные играли. Зимой для нас заливали каток и делали горку, если снега достаточно выпадало, а весной все вместе сажали деревья и цветы.
Какое счастливое было у нас детство! Я хорошо помню, как, затаив дыхание, наблюдала за распускающейся природой. Вот вытягивается из земли зеленый стебель, на нем появляется бутон и превращается в удивительный цветок. Это настоящее чудо! И оно поразило меня настолько, что любовь к цветам я пронесла через всю жизнь. Я, когда выросла, поступила в сельскохозяйственный институт на инженера-механика. Хотела сначала, правда, в медицинский пойти, чтобы как мама с папой быть. Но потом все же сельским хозяйством занялась. В институте познакомилась с будущим мужем, он на агронома учился. Всю жизнь мы с ним душа в душу прожили.
В конце 80-х переехали сюда, в Подмосковье. Дом купили с участком и так его обустроили, что к нам из журналов приезжали фотографировать. Статьи о нашем саде не раз выходили в специализированных изданиях. Об одном жалею, что так и не уговорила мужа креститься. Но мы молимся мученику Уару. Все время о нем молимся. Ты знаешь, мне очень в жизни повезло! Счастливая у меня была жизнь. Это я точно сейчас могу сказать, когда мне уже без пяти минут 90 лет. Ну, как без пяти? Без трех, наверное: 87 лет мне.
А живу я, понимаешь, как в раю. Садом занимаюсь, в храм хожу и там тоже с благоустройством территории помогаю. Цветы и деревья сажаю, ухаживаю за ними. Какие там у нас розы! Все лето до самого снега цветут.
...Я еще вот что хочу тебе рассказать. После оккупации моя мама работала в госпитале для военнопленных немцев и японцев. Там для детей сотрудников устраивались елки. Приходили посмотреть на них и пленные. И вот однажды моя двоюродная сестра Женя прочла Деду Морозу стихотворение. Это было уже после Победы. Она, как положено, взобралась на большой белый табурет и торжественно и громко читала о войне и Победе, о том, что враги повержены, да здравствует мирная жизнь! Смерть фашизму! И... вместо аплодисментов – шиканье. Женю быстро сняли со стула, а ее маму, тетю Елену, вызвали на ковер к начальству госпиталя.
– Ну что же Вы, Елена Ивановна, неужели не понимаете, что неудобно такие стихи читать в присутствии пленных? Они же люди, некоторые уже понимают русский, стихотворение может прозвучать для них оскорбительно.
Вот как так?! Вот откуда такое неуважение к самим себе?! И это при всем том безграничном горе, принесенном ими, горе, которое коснулось практически каждой семьи! При гигантских разрушениях нашей страны! И при нашей безоговорочной ПОБЕДЕ.
***
Честно говоря, я не знаю, что ответить Людмиле Алексеевне на этот недоуменный вопрос. Ведь я не переживала всего того, что пережила она. Это ее отец, а не мой погиб на войне. Это они в детстве голодали, а не мы.
Людмилу Алексеевну я знаю так давно, что не помню даже, как началось наше знакомство. Просто однажды они вместе с дочерью появились в храме, в котором вот уже 25 лет служит мой папа. Почти сразу они стали принимать самое активное участие в жизни прихода и быстро стали неотъемлемой его частью. Людмила Алексеевна взяла на себя уход за цветами и растениями на прихрамовой территории. Она занимается этим уже много лет с неизменным энтузиазмом. И, глядя на ее кипучую энергию, я никогда в жизни не сказала бы, что ей далеко за 80. Как-то мне пришло в голову расспросить Людмилу Алексеевну о ее военном детстве, и ее рассказ стал для меня открытием. И с разрешения рассказчицы я делюсь историей ее жизни с вами.
10 мая 2026
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.