Главная > Журнал > Жизнь обители > Надежда быть вместе

Надежда быть вместе

Ольга Орлова

Распечатать

Памяти Тимофея Авакимянца

В среду прихожанин Сретенского монастыря Тимофей Авакимянц на память апостола Тимофея праздновал именины. Уже на Небесах. В четверг – его отпевание.

Зеленый цвет. Надежда

В Сретенском он появился году в 2013-м. Сам признавался: прочитал (проглотил) книгу тогда еще архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Дело было на Страстной седмице. Майские праздники, Москва шумела и галдела. «А верующие что?» – впервые вдруг задал себе вопрос. И даже более: души коснулась тишина Святой Пятницы. Но ни сформулировать, ни осознать тогда еще этого не мог. Как и из «служб», знал разве что про освящение яиц и куличей, да еще про пасхальную ночную... На нее и снарядился, принарядившись. В Сретенский монастырь.

Раньше он часто проезжал мимо, добираясь на работу, с работы. Поглядывал на зеленую калитку в зеленых воротах… Мелькали зеленые изразцы на белом заборе… А иногда и подолгу их разглядывал – здесь частенько бывали пробки. Все это вмиг пронеслось перед внутренним взором, едва он закрыл ту зеленую книгу… Она уже положила начало «Зеленой серии надежды». И для Тарона (его светское имя, по паспорту; Тимофей он в Крещении) нечто новое уже началось.

До Великой Субботы

Вечером в ту Субботу, а она была Великой – может быть, самой Великой в его жизни – он ехал на Лубянку. Впервые не транзитом. Тут уже была цель. Пути. До… – это по-японски значит «путь».

Тарон преподавал восточные единоборства, учил владению японским самурайским мечом – катаной. В аутентичной терминологии это называется сэнсэй. Не любил, когда переводили – «тренер». «Тренер – словечко, пришедшее в спортивный лексикон из коневодства. Это человек, который содержит в тренинге лошадь. А учитель, как принято говорить в школах боевых искусств, – это человек, передающий знания и культуру», – так пояснял. Хотя и с «учителем» после прочтения Евангелия, где Господь говорит: «А вы не называйтесь учителями» (Мф. 23: 8), тоже возникла заминка. «Сэнсэй – он и есть сэнсэй», – смеялся.

«Воскресение Твое, Христе Спасе», и уже ничего не важно

Тарон был веселый человек. Стал серьезным при воцерковлении. Это когда он, президент клуба восточных боевых искусств «Шобукай», обладатель пятого дана каратэ Шотокан, пятого дана иаидо, четвертого дана кендо и еще чего-то – множества наград, спешил в ту Великую Субботу на праздник, который раньше с теми самыми писанками крашеных разноцветных яиц, сладкими (тоже в цветном мармеладе) пасхами да куличами (также с цветной присыпкой) разве что и ассоциировался… А попал… То есть он даже в храм попасть не смог. Тогда был только древний собор, и пришедшего президента просто смяли, оттеснив куда-то к стеночке на подступах в притворе. «Так я всю службу там и простоял, точнее провисел, – отшучивался, после уже вновь повеселев, – стиснутый со всех сторон». А тогда ему было не до смеха.

Ничего более пронзительного и высокого, как та пасхальная, когда мир словно затаился, полунощница, крестный ход с Плащаницей и пением «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех…», и уже неимоверный подъем пасхальной заутрени и венчающей торжество Божественной литургии он не переживал... Стал ездить на службы уже постоянно. Вместе с младшим сыном Максимом.

Всё в Церкви настоящее

Его он с собой привел в храм примерно во столько же, во сколько и его самого некогда мама в жарком Ташкенте ввела в таинственную прохладу Успенского собора на Госпитальной (так по названию улицы называют в столице Узбекистана самый большой православный храм). Семилетний Тарон почувствовал там и какое-то особое, не физического свойства тепло. Это ощущение тоже осталось где-то в тайниках души. Как и переживание того, что «всё в Церкви настоящее». Ему даже лампадки перед иконами и огромное паникадило – всё увиделось сделанным не иначе, как из чистого золота.

Однако на этом его воцерковление тогда прервалось. Вскоре он пошел в школу, а там – октябрята-пионерия-комсомол… Потом он закончил Ташкентский госуниверситет, журфак, а это в те 70-е годы было идеологическое направление. Работал в «Комсомолке» да «Известиях». Когда в конце 80-х встретил изумительной красоты девушку с «драгоценной», как шутил, фамилией (Жемчугова), тут же повел ее в храм. Обвенчаться. Но выяснилось: он же не крещен…

Чтобы быть вместе навечно

Когда его, семилетнего, ввели в храм, чтобы оставить это сокровенное впечатление святости и чистоты на всю жизнь, ему никто ничего не объяснил. Он бы ничего, может быть, и не понял. Но вспомнил в самый главный момент своей жизни, и захотел с избранницей самое ценное из вынесенного в впечатлениях детства разделить, чтобы быть вместе навечно. А после, основав свою малую церковь: они с невестой обвенчались в том самом Успенском соборе, «вновь забылся». Пока не этот зеленый цвет… Надежды.

«Главное в жизни – цель», – говорят на Афоне. «Церковь небо показа, светлую твердь…», – поется в церковных песнопениях посреди этого зыбкого мира. Воцерковившись в Сретенском монастыре Москвы, Тимофей и сам вскоре стал участвовать в богослужениях в составе народного хора обители. Многим помогал, когда у кого случалась беда, переводил пожертвования. Постоянно, особенно после ночных служб, развозил прихожан по домам. Он вновь стал светел и весел. Даже когда уже болел.

Радовать присутствием

Эта фотография сделана три года назад в день рождения Юлии Емельяновой (вторая слева, рядом с Тимофеем), она и сообщила в редакцию монастырского сайта о преставлении его ко Господу: «…Мы часто встречались с Тимофеем на ранних Литургиях по воскресеньям, – делится она воспоминаниями, – он всегда стремительно, часто первым оказывался у Чаши с Причастием, очереди были не для него, но нам это нравилось. Делились какими-то своими проблемами, поддерживали друг друга. Сначала я думала, что он сильно похудел на нервной почве, а потом он мне признался, что это генетическое заболевание, и, к сожалению, никто не знает, как ему правильно помочь.

В одну из наших последних встреч, практически замученный своим недугом, он подошел ко мне и сказал:

– Юлька, я так радуюсь, когда тебя вижу!

Эти слова тогда стали для меня утешением, он меня растрогал до слез, был какой-то очередной непростой период в моей жизни, и я подумала: "Как это здорово, когда ты можешь кого-то порадовать только своим присутствием".

В нашу последнюю встречу мы говорили о том, что всегда есть надежда на то, что состояние его здоровья может стать лучше, всегда есть надежда, а вдруг к весне… Надежда… Он печально тогда кивнул, долгое время уже жил с этой физической болью.

В тот день, когда его не стало, я была, как обычно, на ранней Литургии… Искала его взглядом, молилась о тяжко болящем Тимофее, вечером я узнала, что душа нашего дорогого друга ушла в свою духовную обитель… Он уже вне наших расписаний. Вечная память».