Главная > Журнал > Общество > Святость женщины

Святость женщины

Елена Кучеренко

Распечатать

Глядя на них, в госпитале все радовались. Ну как – радовались? Радоваться особо было нечему. Она… Она – маленькая, худенькая. Уже немолодая, но еще не начавшая стареть. Такое… женское безвременье. Очень уставшая. До слез. Из-за этого непонятно даже было – красивая она или нет.

А он… Он – без двух ног ниже колен. И тоже уставший. И от боли, и от этого своего «безножья», и от чего-то еще, что было у него внутри и мучило. Это «что-то» иногда вдруг появлялось у него на лице тяжелой гримасой, он вздрагивал, вздыхал и рукой как будто пытался смахнуть, вытереть, убрать, забыть. Но «оно» не убиралось. А он все тер… Сильнее, сильнее. Нервно, навязчиво. И тогда она брала его за эту руку и гладила, гладила. И светлели лица. И у него, и у нее. Сквозь слезы – светлели. У нее лицо ведь было не только уставшее. Оно было такое, знаете… Когда человек пережил какую-то большую муку и теперь знает цену счастью – тихому, спокойному, настоящему. Вот и радовались этому тихому счастью те, кто был вокруг. И пытались согреться в его теплых лучах.

«Иди на боль!»

Я никогда не видела этих людей – ни его, ни ее. Мне рассказала о них одна женщина. Она помогает в военном госпитале. Мы давно знакомы, но когда я услышала, что она теперь волонтер, я удивилась. «Где Ирина и где война, раны, оторванные руки и ноги?» – думала я. Нет, она не ленивая, не равнодушная, не брезгливая и не проукраинская. А может, и ленивая, я, честно говоря, не знаю. Но просто у нее совсем другая жизнь. Была…

Фото сгенерировано ИИ

Она ухоженная, модная. У нее свой бизнес. Небольшой, но прибыльный. Супруг тоже занимается чем-то таким. Взрослые дети, которые живут отдельно. Две очень породистые собаки и коллекция редких духов. Да, такое вот у нее хобби. А еще – танго. Ее даже муж называет «гедонистка». И вдруг – волонтер в военном госпитале. Я не удержалась, спросила: «Зачем тебе это?» На что она сначала отнекивалась: «Ой, я не знаю». А потом сказала странную фразу: «Там слишком много боли. Нужно забрать себе хоть немного, иначе – как жить?»

Да. Иногда бывает столько боли, что выжить всем можно, только если люди будут разбирать понемногу. А если нет – будет еще больнее, еще страшнее. Всем. Даже тем, кого, казалось бы, не коснулось.

Недавно мы говорили о боли с отцом Евгением, священником с новых территорий. В тот день у них там убили семью. Ехали на машине отец, мать и взрослый сын. Их остановил украинский дрон. Они вышли из машины, открыли двери, багажник, показывали, что они обычные гражданские люди. Не везут никакого оружия. Думали – посмотрит и улетит. А он влупил прямо в них и убил всех троих. А у сына осталась жена.

Ну и разговорились мы с батюшкой, кто как себя повел в той ситуации.

– Знаешь, ведь как бывает? – говорил он мне. – Кричит человек о своей боли из последних сил А ты не хочешь ее с ним разделить, не хочешь понять, пытаешься отгородиться. И летит эта человеческая боль прямо к Богу. А потом возвращается обратно – нашей уже болью, нашими трагедиями. А иного пути, получается, нет, чтобы хоть немного остаться людьми. Сразу иди на боль, не бойся! Иди и молись. Тогда всем легче будет.

Вот и Ирина пошла на боль. Вот такая вся – с ароматами редких духов, с танго своим, с гедонизмом. Не смогла не пойти. Чтобы не вернулись чьи-то стоны еще большей болью.

От салона красоты до гнойной хирургии

И таких ведь не единицы, как оказалось. В тех же госпиталях. Помню, в первый или второй год спецоперации я вдруг узнала, что пошла волонтером в госпиталь у нас в Москве мама одного мальчика из Машиной детсадовской группы. И у меня тоже было большое удивление по этому поводу. Тоже не потому, что она какая-то равнодушная. А потому что она такая, знаете, женщина с обложки. И работает в салоне красоты, и еще со звездами. А в моей голове красота и кровь, макияж и госпиталь никак не пересекались. Это примерно, как балет и окоп.

Хотя сейчас пишу и вспоминаю, как мне рассказывали про одного артиста балета, который выступает перед бойцами в центрах реабилитации. Казалось бы, где балет и где покалеченные тела и судьбы? А всем теплее: и ему, и бойцам. И чуть меньше боль.

А в военный госпиталь та моя знакомая попала впервые в двадцать втором году в команде парикмахеров-стилистов.

– Хотели сделать «бьюти-день» для мам раненых бойцов, – рассказывала она тогда. – Я сама поехала ради интереса. Но уже на месте увидела реальные нужды этих людей. Конечно, это не макияж и не укладки.

Она окончила специальные курсы, стала волонтером. Такой неожиданный путь от бьюти-дня до отделения гнойной хирургии. Гнойной хирургии!!! И до сих пор помогает в том госпитале. А у нее трое детей.

А еще я знаю одну бабушку. У нее огромное количество внуков. Семь или восемь. Она и работает с детьми. Казалось бы, куда ей-то в госпиталь? А она пошла. Называет это служением и говорит, что непонятно еще, кто кому нужнее. Она – бойцам или бойцы – ей. Она внука одного недавно похоронила. И все равно – в госпиталь.

Она внука одного недавно похоронила. И все равно – в госпиталь

И много-много других людей знаю, которые жили обычной жизнью. Ходили в театры, в кино, в рестораны. Женились, разводились, рожали детей. Работали, зарабатывали, в Интернете сидели – «тупили». А теперь – в госпиталях. Бесплатно, просто чтобы было чуть меньше боли. И стригут грязные ногти, моют и чистят ороговевшие пятки, выносят утки. Говорят, а больше – слушают. Или сидят рядом и держат за руку. И вытирают слезы. И появляется свет. И оказывается: светить часто совсем несложно. Даже в кромешной тьме. Стоит только захотеть.

Есть такая Елена Сергеевна, например. Ей 83 года. А она взяла, купила и передала в госпиталь хурму, яблоки, мандарины, помидоры. Много килограммов. И разносили их волонтеры по палатам и врачам тоже. И пахло там не только болью и лекарствами, но и праздником.

А одна бабушка вяжет носки и тоже передает бойцам. Чтобы было теплее. Другая мастерит игрушки. Простые смешные мягкие игрушки. Мишки, зайчики, обезьянки, котики. Никто и не предполагал, как обрадуются им эти покалеченные войной мужики. А есть человек, который приходит и рисует парней. Он художник, и это тоже помощь и свет – дарить свой талант людям. Как тот, который танцует балет.

И знаете, что самое удивительное? Это люди совершенно разных политических взглядов. Кто-то голосовал за эту власть, а кто-то – нет. Кто-то вообще к политике индифферентен. Но люди идут на боль.

Нет, я не говорю, что всем надо кинутся в госпитали. У каждого свой запас прочности. У меня, кстати, тоже. Я не смогу. И есть другие пути что-то делать. Но история моя – оттуда. Поэтому рассказываю.

Сын, который опять стал маленьким

А ведь те, кто лежит в этих госпиталях (и умирают, увы), тоже еще недавно жили обычной жизнью. Ходили в кино и «тупили» в телефоне. А сейчас… А сейчас у каждого своя история. Иногда страшная. И никакой там нет романтики. В войне вообще нет романтики. Есть только боль.

Молодой Командир. За него как-то попросила молиться одна моя знакомая по имени Катя. Тоже волонтер. Парень этот находился если не в вегетативном состоянии, то близко к тому. Он не мог вообще ничего. Только неподвижно лежал с открытым ртом, и слюна из него текла.

– И самое страшное, что рядом с ним никого не было. Хотя где-то есть родители, жена, – рассказывала мне Катя. – Однажды я подошла к нему, взяла за руку и стала гладить: «Все будет хорошо, все будет хорошо». А у него, Лен, слеза потекла.

Мы молились. Все, кто знал. Но парень умер. Как-то очень быстро. Страшная, конечно, смерть. Вот так – один. С этой текущей слезой. Где-то на уровне подсознания чувствуя, что такой ты никому не нужен.

Но есть Бог! А Ему нужны все. И пусть не здесь, но Там, за чертой, у парня все будет хорошо. Но страшно, очень страшно. Боль. Невыносимая.

Другой госпиталь, другой парень. Высокий, красивый. Плечищи огромные. До войны, наверное, девчонки за ним бегали толпами. У него все на месте: руки, ноги, голова. Внешне и ранений вроде как нет. Но попало же куда-то, и стал он, как младенец. Не говорит, не понимает, только улыбается иногда детской беспомощной улыбкой. И слюна тоже стекает. И вытирает белоснежным, заботливо выстиранным и поглаженным платочком эту слюну его мать. Она – здесь, рядом. Молодая еще женщина. Тоже красивая. Глаза только такие… И в них слезы стоят. Не дает она им упасть, улыбается. И от этого, наверное, болит голова. Вытирает она слюну, кормит с ложки этого своего сына, который на голову выше нее, потом просит других парней положить его. У самой сил нет. И поет песню. Как когда-то в его детстве. Когда никто и представить не мог. Только на руки не взять – два метра же рост. Поет, а он засыпает. Что будет дальше? Я не знаю. И мать не знает. Но сейчас рада, что живой ее мальчик, который опять стал маленьким.

Я слушала о них и вспоминала слова преподобного Паисия: «Я бы сошел с ума от несправедливости этого мира, если бы не знал, что последнее слово останется за Господом».

«Раз Господь меня оставил, значит, я Ему нужен»

А этот боец всё понимает, но весь в себе и очень подавлен. Не хочет ни с кем ни о чем говорить. Даже ногти не дает привести в порядок. А они у него в ужасном состоянии. Двигается плохо, может перевернуться только на бок – и всё. После ранения у него ушла короткая память. Знает, где родился, где жил до войны, что был рекламщиком. А как пошел воевать, не помнит. И как был ранен – тоже. Моя знакомая, которая помогает в госпитале, отошла от него на несколько минут, вернулась, а он ее уже забыл. Страшно, больно... А ведь жил человек обычной какой-то жизнью. Рекламщик.

Да, никакой романтики. Но нет-нет, а мелькнет в этой тьме какой-нибудь робкий лучик света. И станет чуть теплее. Хотя все равно думаешь: «Лучше бы этого всего не было! Никогда!» Но… Но и там, в этой боли есть Бог. А где Ему еще быть? А если есть Он, то есть и любовь, и верность, и вера.

Мужчина, сорок пять лет. Родом из Запорожья, которое сейчас под украинцами. Ранение в спину, из-за которого у него отказали ноги.

– Ранило меня в мой день рождения, – рассказывал он. – Раз Господь меня оставил жить, значит, зачем-то я еще нужен.

Он женат, у него двое детей.

– Один еще в утробе, до рождения перенес инсульт, так что он у нас инвалид. Я мог не идти воевать, но пошел. Когда был ранен, четыре дня был в коме. Потом вышел. Жена разыскала меня в Ростове, приехала. Я говорю: «Ты же понимаешь, я теперь инвалид. Если что, давай разводиться. Зачем тебе два инвалида?» А она мне: «С ума сошел? Какой развод?»

И он говорит-говорит... О жене своей любимой и верной, о детях, один из которых болен. О том, что обязательно встанет на ноги. У него есть ради кого. И о Боге, в Которого он верит. Свет…

«Дай я тебя расцелую»

В другом госпитале лежит парень. Двадцать шесть лет. У него тридцать ранений, куча операций и еще больше впереди. И он без двух ног. Ему оторвало их, когда он спасал другого бойца. Моя знакомая, которая его навещала вместе с батюшкой, рассказывала, что женился он в двадцать лет, еще до СВО. Когда пришел в себя и понял, что инвалид, развелся. А она нашла его, приехала и ухаживает. Будут опять жениться и потом венчаться.

– Собирается поступать в институт. Такой удивительный, позитивный парень. Все принимает. Сам из какой-то глухой деревушки. Я ему говорю: «Дай я тебя обниму и расцелую!» Потому что это он нас посетил, а не мы его.

Свет… Но сколько же ему пришлось пережить. И сколько еще предстоит. Но все равно – свет.

Но сколько же ему пришлось пережить. И сколько еще предстоит. Но все равно – свет

Вот и от тех двух – уставшей женщины и мужчины без ног ниже колен, о которых рассказала мне Ирина, шел свет. Их история меня на самом деле потрясла. Такая кинематографическая прямо история.

Иван и Лариса (назовем их так) встретились в институте, поженились. Через два года родилась у них девочка. Еще через четыре – мальчик. Жили тоже обычно. Не богато и не бедно. И можно даже сказать – мирно. Но это была больше заслуга жены. Характер у Ивана был не скандальный, но горячий. И вспылить мог, и накричать. А Лариса всё сглаживала, терпела. Она вообще была тихая, кроткая, добрая. Этот ее тихий характер и «гладкость» семейной жизни и стали, как ни странно, причинами их развода.

«Хотел эмоций – получил»

Она-то в него была влюблена с первого взгляда. А Иван женился на ней назло девушке, которая его бросила. Но сначала не пожалел. Лариса была такой женой, о которой многие мужчины мечтают.

– Главное – она принимала меня таким, какой я есть, – рассказывал Иван той моей знакомой Ирине. – Не пыталась переделать, изменить. Женская мудрость.

Но однажды ему это наскучило. Не хватало эмоций. Или возраст сложный мужской. Встретил он молодую и ушел из семьи. С детьми, справедливости ради, отношений пытался не прекращать. Но они на него обиделись очень. Но все равно финансово поддерживал. Конечно, Ларисе было больно. Очень больно. Но все равно не позволила она себе ни одного плохого слова детям об их отце сказать. Что думала – это уже другое дело. И имела право.

Шло время. Началась спецоперация. Пошел Иван добровольцем. Нельзя сказать, что из очень прямо патриотических соображений. Больше вторая жена настояла. Может, деньги, а может, надоел он ей уже. А может, героем его хотела видеть. В тот момент непонятно было. Выплаты честно поделили между этой супругой и детьми. Все нормально. И которые по первому ранению получил – тоже. Вылечился – вернулся на фронт. А потом второе ранение. Вот это – когда оторвало Ивану обе ноги. Удивительно, как выжил вообще. И как из комы вышел.

Когда стало известно, где он, вторая жена приехала, сказала, что не в состоянии ухаживать за безногим инвалидом. В конце концов для этого у Ивана есть дети. Деньгами-то он им помогал. А сама даже выплат не стала ждать, на развод подала.

– Хотел ярких эмоций – получил, – с горькой ухмылкой говорил Иван.

«Что, если не святость?»

Детей в телефоне заблокировал. Не хотел, чтобы видели его таким. А может, просто боль такая страшная была внутри. Решил для себя, что как только на ноги встанет, руки на себя наложит.

– «На ноги встану». А ног – то и нет! Не на что вставать.

И вспоминал, вспоминал… О второй, как ни странно, не думал. Только о Ларисе. Все хорошее, что у них было, вспоминал. А только хорошее и было, оказывается. Как принимала она его любого. Приняла бы и безногого. Никогда бы не предала, не бросила. Но что уж теперь, поздно. Сам все сломал. Но лезли мысли, лезли. А через какое-то время появилась у него в палате Лариса. Он глазам своим не поверил. Думал – с ума сошел. Но нет, не сошел. Все просто оказалось. Долго он детям не писал. Хотя они и обижались, но сообщений его ждали. Отец ведь. И война. Страшно. А тут пропал. Тогда Лариса той второй жене позвонила. У детей номер телефона был. Иван давно еще на всякий случай прислал. И узнала всё. Вот и приехала.

Как рыдал Иван, стены в палате дрожали. Волком выл. Из-за подлости своей, предательства. Но жгли они его изнутри. И гримасой выступали на постаревшем лице. А он тер-тер. Но не уходило ничего. А Лариса гладила его, успокаивала. Говорила, что любит, и все будет у них хорошо. Нужно только немного потерпеть. А он мог бы – на колени перед ней упал. Несколько месяцев уже прошло. Так и ухаживает за Иваном Лариса. А он расцвел, помолодел. Свадьбу планируют.

– Не заслужил я такого счастья, – говорил он. – Но она святая.

И греет это их выстраданное счастье не только их двоих, но и людей вокруг. И эта святость женщины. А что это, если не святость?

***

Имена изменены по просьбе героев.

Елена Кучеренко 22 октября 2026

Издательство
Сретенского монастыря