Главная > Журнал > Семья > Успенский пост с детьми: достаточно ли я хорошая мама?

Успенский пост с детьми: достаточно ли я хорошая мама?

Татьяна Бибикова

Распечатать

Успенский пост всегда начинается как будто слишком быстро. Август только начался, до поста еще полторы недели, а ощущение такое, будто уже опаздываешь. И сам пост окажется коротким: всего 14 дней. Внутри них – Преображение Господне, тот самый Яблочный Спас, который детям запоминается легче всего: праздник, в котором ученикам на миг открылась слава Христова, а в храм несут яблоки, виноград и первые плоды нового урожая. Так удивительно соединяются высота Фавора и простая, почти осязаемая щедрость земли.

А в конце – Успение. Праздник, о котором с ребенком труднее всего заговорить с первого раза: он о смерти, а Церковь поет о нем, как о радости. Даже само слово – засыпание. Богородица уходит из земной жизни, и оказывается, что это не разлука. Эти две недели поста и нужны, чтобы подойти к такому дню не с разбегу, и говорить о нем мы будем не сразу, а когда подойдем.

Пост короткий, строгий и очень насыщенный. В Рождественском посту ребенок долго идет к яслям Богомладенца. В Великом – к Пасхе, неделя за неделей. Даже Петров пост постепенно открывается через апостолов, их характеры, призвание, дороги. А здесь только начинаешь настраиваться – и уже Преображение, еще несколько дней – и Успение.

Наверное, поэтому беседы, которые я когда-то готовила к Успенскому посту, с самого начала получались немного другими. Дети могли слушать жития, задавать вопросы, запоминать отдельные сцены. Но сам путь складывался прежде всего для меня самой. Это были размышления о святых женщинах и праведных матерях, в чьи судьбы хотелось всмотреться внимательнее. Задержаться на том, что особенно отзывается. А потом уже из собственного пережитого заговорить с ребенком.

В Успенский пост мне всегда было трудно придумать для детей какую-то длинную дорогу с заданиями и понятными отметками продвижения. Зато оказалось возможным каждый раз выносить из беседы один образ, одну мысль, один вопрос. Иногда ребенку этого вполне достаточно. Особенно когда мысль успела сначала пожить во взрослом сердце и вошла в разговор естественно, а не по заранее подготовленному плану.

Когда я начинала собирать эти беседы, мне как раз попалось выражение «достаточно хорошая мать». Его ввел английский педиатр и психоаналитик Дональд Винникотт. Он говорил о живой матери, которая достаточно чутко откликается на младенца, остается для него надежной, а затем понемногу перестает идеально угадывать каждую потребность. Ее любовь выдерживает ошибки, несовпадения и усталость. Ребенок рядом с ней постепенно узнает реальный мир и собственную отдельность.

Сначала это выражение показалось мне очень утешительным. Можно выдохнуть: от матери не требуется совершенства. Достаточно быть достаточно хорошей. Но потом я почему-то зацепилась именно за слово «достаточно». Достаточно – это сколько? Для чего достаточно? Для спокойного детства? Для собственного спокойствия? Для будущего счастья? Для того, чтобы ребенок вырос добрым человеком? Для того, чтобы он полюбил Бога? И кто вообще проводит эту границу? Но у самого Винникотта мера все-таки есть: достаточно – это достаточно для того, чтобы ребенок вырос устойчивым. Мера честная, только вся она про ребенка. А про саму мать в ней не сказано ничего.

Наверное, материнство особенно легко превращается во внутренний экзамен. С утра уже можно собирать доказательства: здесь выдержала, здесь сорвалась, здесь заметила вовремя, здесь снова говорила в телефон, пока ребенок третий раз рассказывал одно и то же. Вечером подводится негласный итог дня. Какая мама сегодня получилась? Хорошая? Уставшая? Виноватая? Достаточная?

Какая мама сегодня получилась? Хорошая? Уставшая? Виноватая? Достаточная?

Я стала думать, какой женский образ вообще предлагает человеку Церковь. И почти сразу поняла, что одного образа там нет. Передо мной возникла блаженная Матрона Московская – слепая крестьянская женщина, почти неподвижная, прожившая жизнь среди человеческой боли, тесных комнат, посетителей и непрестанной молитвы. Рядом с ней – великомученица Екатерина Александрийская: юная, прекрасная, блестяще образованная, способная говорить с учеными мужами своего времени и свидетельствовать о Христе перед императором. А еще равноапостольная княгиня Ольга – правительница, женщина с государственной волей, жестким характером и способностью принимать решения, от которых зависела судьба целого народа. И это только три имени.

Святость не сделала их похожими друг на друга. Каждая пришла ко Христу со своим умом, темпераментом, телесной судьбой, положением, дарами. Одна почти всю жизнь оставалась в небольшой комнате, другая говорила перед философами, третья управляла государством. В Церкви сохранились все три.

В какой-то момент мне стало особенно интересно всматриваться именно в святых матерей. И здесь память сразу предложила почти неразлучные имена: равноапостольные Константин и Елена; святая Емилия и ее дети – Василий Великий, Григорий Нисский, Петр Севастийский, преподобная Макрина.

Мать святая – и дети святые. Линия выстраивалась так быстро и ровно, что я почти ей поверила. Вот, казалось бы, самое ясное подтверждение материнской достаточности. Если дети стали святыми, значит, мать точно всё сделала правильно.

Но и тут я задумалась. Слишком прямой получался вывод. В нем ребенок незаметно становился свидетельством материнской успешности, а мать – почти автором чужой святости. Конечно, дети впитывают атмосферу дома. Они слышат, как мать молится, видят, как она обращается с людьми, что делает в тревоге, как переносит боль, умеет ли просить прощения. Рядом со святой Емилией росли дети, для которых вера была воздухом дома. Святая Нонна молилась о муже и детях с такой верностью, что ее сын, святитель Григорий Богослов, всю жизнь вспоминал этот материнский образ. Праведная Иулиания Лазаревская растила большое семейство, управляла домом, открывала его для бедных, переживала утраты и продолжала служить тем, кто был рядом.

И всё же у каждого ребенка остается собственная свобода. Его отношения с Богом, его выбор, его падения, его сомнения и утешения. Житие ребенка едва ли можно читать как итоговый отчет о материнстве.

Я стала сомневаться и в другом: думали ли сами эти женщины о том, достаточно ли они хороши как матери? Возможно, такие сомнения были им знакомы. В житиях редко сохраняются те внутренние разговоры, которые женщина ведет с собой ночью, когда дети уснули. Но центр их жизни, насколько его можно увидеть, был в другом.

Они жили перед Богом. И уже внутри этой жизни растили детей, любили мужей, переживали разлуки, устраивали дома, принимали странников, раздавали хлеб, строили храмы, управляли имениями и государствами.

Материнство занимало в их судьбе свое место – иногда огромное, почти заполняющее весь видимый горизонт. Но рядом с ним оставались молитва, милосердие, труд, служение Церкви, людям, своему народу. Святая Нонна молилась о муже, который еще не был христианином. Равноапостольная Елена в преклонном возрасте отправилась в Святую Землю и посвятила силы поиску христианских святынь. Святая царица Тамара управляла страной. Праведная Иулиания в годы голода пекла хлеб из лебеды и коры для тех, кто приходил к ее дому. Святая Емилия после смерти мужа вместе с дочерью Макриной устроила общину, где бывшие госпожи и служанки жили общей молитвой и трудом.

Святые из семьи святителя Василия Великого

Даже ветхозаветный образ добродетельной жены гораздо шире тихой фигуры, занятой только домашним кругом. Она заботится о семье, выбирает поле, насаждает виноградник, ведет дело, помогает бедному. «Крепость и красота – одежда ее», – сказано в Книге Притчей. Мне нравится этот виноградник. Женщина сохраняет дом, но ее руки достигают и земли за его порогом. Она растит, устраивает, создает, делится. Мир вокруг нее постепенно становится обитаемым.

В жизни святых матерей служение тоже принимало разные формы. Для одной им становилось многолетнее ожидание ребенка. Для другой – дорога через горы с младенцем на руках. Для третьей – дом, в котором одновременно росли дети и находили пищу голодные. Для четвертой – решение, касавшееся целого государства.

Ни одна из этих форм не отменяла материнства. Скорее, дети росли внутри большой жизни, обращенной к Богу. Они видели, что любовь матери способна вместить и их, и человека, постучавшегося в дверь, и церковную нужду, и чужую скорбь.

Недавно сын задал мне вопрос:

– А Бог выбирает, как мы проживем свою жизнь?

Мы говорили о первых главах Книги Бытия, о сотворении человека, о грехопадении и о том, как изменилась человеческая жизнь. Я уже не помню, какая именно фраза привела его к этому вопросу. Детская мысль иногда делает огромный шаг, пропуская все промежуточные ступеньки.

Я начала отвечать и почувствовала, что простого ответа у меня снова нет.

Бог знает нашу жизнь и ведет человека Своим Промыслом. Он дает заповеди, совесть, способность любить, людей и встречи, через которые можно услышать Его зов. Но выбор человека остается живым. Господь не проживает жизнь вместо него.

И обстоятельства нашей жизни тоже складываются по-разному. В одних участвует наша собственная свобода, в других – решения окружающих. Болезни, утраты и слабость входят в человеческую историю через поврежденность мира. Господь остается рядом и способен провести человека даже через самое тяжелое, обратить его к спасению, наполнить смыслом то, что казалось одним разрушением.

Святитель Василий Великий сказал об этом очень просто: «Бог сотворил тело, а не болезнь; душу, а не грех».

Наверное, сыну я ответила гораздо короче:

– Бог показывает дорогу и помогает по ней идти. Но шаги за нас Он не делает.

Потом я снова вспомнила слова, обращенные в Книге Бытия к Еве: «В болезни будешь рождать детей» (Быт. 3: 16). Материнство действительно знает боль. Телесную, когда ребенок входит в мир. Душевную, когда он болеет, страдает, отдаляется или выбирает путь, который мать не способна ни изменить, ни пройти вместо него. Иногда эта боль приходит туда, где совсем недавно была одна радость. Но сама боль еще не составляет смысла материнства.

Мне кажется, здесь особенно легко запутаться. Жизнь на пределе сил начинает казаться доказательством большой любви. Чем больше женщина вынесла, чем сильнее устала, чем полнее забыла обо всем вокруг, тем убедительнее будто бы ее материнство. В житиях святых женщин действительно много трудов и скорбей. И всё же они жили не ради скорби. Их жизнь была обращена к Богу. Боль входила в нее, а молитва помогала не дать боли стать единственным содержанием сердца.

Боль входила в нее, а молитва помогала не дать боли стать единственным содержанием сердца

В Новом Завете материнство тоже всегда оказывается внутри более широкого духовного пути. Апостол Павел говорит о женщине, которая любит детей, заботится о доме, принимает странников, помогает бедствующим, остается усердна «ко всякому доброму делу». И даже слова о спасении через чадородие продолжаются словами о вере, любви, святости и целомудрии.

Рождение ребенка открывает огромный путь. Но этот путь проживает живая женщина – со своей душой, верой, дарами, трудом и прямым стоянием перед Богом.

Постепенно все эти размышления все равно подводили меня к Богородице. О Ней особенно трудно говорить своими словами. Почти каждое слово кажется или слишком малым, или слишком смелым. Поэтому мне запомнилась мысль Блаженного Августина о том, что Пресвятая Дева была блаженна не только потому, что носила Христа во чреве, но прежде потому, что приняла Его верой.

Эта мысль немного меняла сам вопрос о материнстве. Богоматеринство Пресвятой Девы связано с тем ответом, который Она дала Богу всей Своей жизнью: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1: 38). Сначала слышание, доверие, свободное согласие Богу. И уже внутри этой тайны – Ее материнство, которое невозможно отделить от всей полноты Ее веры. Мне очень хотелось удержать лишь эту мысль.

Но однажды дочь спросила:

– А почему Богородица любит людей?

Такие детские «почему» о любви почти всегда ставят меня в тупик. Первым приходит привычный ответ: потому что Она добрая; потому что любит Бога; потому что люди – Божие творение. Все это верно, но вопрос продолжает звучать. Почему Она видит человека? Почему принимает его скорбь? Почему Церковь снова и снова обращается к Ней за помощью?

Я вспомнила евангельский рассказ о браке в Кане Галилейской. У людей заканчивается вино. Еще никто не просит о помощи, никто не произносит длинной жалобы. Богородица просто замечает их нужду и говорит Христу: «Вина нет у них». Она видит человеческую беду и приносит ее Сыну. Ее любовь к людям живет в неразрывной близости ко Христу. Сердце, которое всецело хранит Его, замечает и того, кому сейчас трудно.

Наверное, поэтому святые матери, о которых я стала читать, постепенно открылись мне иначе. Их объединяла любовь к Богу. Каждая жила этой любовью в своих обстоятельствах, своим характером, своим способом. И материнство становилось частью их ответа Ему. Они не могли устроить детям безошибочную судьбу. Не могли избавить их от всякой скорби. Не могли прожить за них жизнь. Они могли молиться, любить, хранить дом, говорить правду, служить, отпускать и снова доверять Богу то, что было им дороже всего. Их дети росли рядом с этой жизнью. Иногда становились святыми, чьи имена знала вся Церковь. Иногда их дальнейший путь почти не сохранился в памяти. Но святость самой женщины уже не нуждалась в подтверждении материнским результатом.

Фото: spаsperovo.ru/ Мария Киреичева

Так и сложился для меня Успенский пост. Не как длинный детский маршрут, который нужно успеть пройти за две недели. Скорее, как несколько встреч со святыми женщинами – очень разными, каждая из которых своим путем шла к Богу.

С праведной Анной и ее долгим ожиданием. С Елисаветой, узнавшей присутствие Господа еще прежде, чем Его увидел мир. С Иулианией Лазаревской, Емилией, Нонной, равноапостольной Еленой, святой Софией, царицей Тамарой и преподобной Марией Радонежской. Каждая из них оставляет рядом с материнством свой глубокий образ: ожидание, молитву, верность, служение, крепость, милосердие, доверие.

С детьми обо всем этом, скорее всего, снова получится говорить отрывками. За трапезой, на прогулке, вечером перед сном. Один ребенок запомнит имя, другой – крест, третий – царскую корону или хлеб, отданный голодным. Кто-то спросит совсем о другом.

А мне самой хочется в эти две недели еще раз задержаться перед словом «достаточно». Я пока не нашла для него точной меры.

Но рядом с ним появились другие слова: верность Богу, собственный путь ребенка, молитва, служение, доверие. И мысль о том, что материнская любовь, возможно, становится глубже там, где мать перестает считать себя единственным источником и хранителем детской жизни. Ребенок дан ей Богом. И путь его остается перед Богом.

А вопрос дочери «почему Богородица любит людей» я пока оставлю открытым. До праздника Успения. Некоторым детским вопросам нужно немного пожить в доме, прежде чем для них найдутся слова.

Татьяна Бибикова 2 августа 2026

Издательство
Сретенского монастыря