Главная > Журнал > Бог и человек > Вера в Бога в блокадном Ленинграде

Вера в Бога в блокадном Ленинграде

Ирина Федоркова

Распечатать

Жители блокадного Ленинграда – города-фронта – в течение 872 дней находились в условиях жесточайшего голода и холода (суровая зима 1941–1942 годов при отсутствии отопления в домах), при нерабочих водопроводе и канализации, при отсутствии общественного транспорта, при ежедневных методичных артобстрелах и воздушных бомбардировках. Голод. Холод. Тьма. Смерть. Но, несмотря на все тяжести этих дней, ленинградская блокада опровергла мнение о том, что под влиянием чувства голода человек теряет нравственные установки.

На страницах воспоминаний члена Государственного Комитета обороны Дмитрия Павлова находим две показательные истории. В первой ситуации голодающие ленинградцы, оказавшиеся случайными свидетелями гибели водителя машины, перевозившей хлеб, не только не взяли себе оставшийся без надзора хлеб, но и охраняли его до приезда другой машины. Следующий случай произошел в хлебном магазине, когда немецкий агент с целью провокации бунта, вскочил на прилавок и стал бросать в зал хлеб со словами: «Берите, нас хотят уморить голодом, не поддавайтесь уговорам, требуйте хлеба!». Никто из стоявших в очереди не поддержал его, не бросился хватать хлеб, наоборот, люди задержали провокатора и передали его правоохранительным органам.

В повседневной жизни блокадного Ленинграда люди выживали за счет взаимной заботы друг о друге, делясь своим скудным пайком с соседями, потерявшими карточки, отдавая свою кровь раненым бойцам, проявляли любовь и взаимопомощь. Грановская Рада Михайловна (1929–2022) вспоминала, что, когда мама приносила с работы пару луковиц, они шли к соседским старушкам Софье Яковлевне и Любови Яковлевне, делили добытые продукты, «устраивали пир». Когда маленькая Рада зимой шла к знакомым и несколько раз присаживалась и засыпала по дороге, прохожие ее будили и поднимали, не давая замерзнуть.

Из воспоминаний поэтессы, писательницы и военного журналиста Ольги Федоровны Берггольц (1910–1975) узнаем о женщине, которая отдала припасенный на черный день сахар умирающей соседке, и та выжила не столько за счет сахара, сколько за счет значимой поддержки со стороны практически чужого человека, ставшего родным. Ольга Федоровна также вспоминала, как они вместе с незнакомой женщиной карабкались по ледяным ступенькам, чтобы донести воду, не расплескав, а эти ступеньки вырубил для всех людей ее отец Федор Христофорович Берггольц (1885–1948), главный врач амбулатории завода.

Ольга Берггольц

Продавцы хлебных магазинов приходили на работу на два часа раньше, чтобы люди из очереди могли зайти в теплое помещение. Библиотекари искали дрова, чтобы протопить помещение, в которое придут читатели. Поэт Юрий Петрович Воронов (1929–1993) во время блокады был подростком, участвовал в работе аварийно-восстановительной службы, разбиравшей завалы и спасавшей из-под завалов людей. В своем стихотворении он пишет о том, как не мог перешагнуть через сугроб один и ждал второго прохожего, чтобы, взявшись за руки, сделать это вдвоем. Женщины в больницах и родильных домах выкармливали чужих детей и даже отправляли ежедневно по пол-литра молока в зоопарк для новорожденного детеныша обезьянки Эльзы.

Владислав Михайлович Глинка (1903–1983), хранитель Эрмитажа, вспоминал, что он и другие сотрудники музея с семьями некоторое время жили в убежище под двадцатиколонным залом дворца, где «поддерживались добрые отношения, велись вечерние беседы, оказывались друг другу услуги. В семье Султан-Шах... одна из сестер была парализованной, и мы с Александром Николаевичем Болдыревым через день выносили ее на носилках в садик, чтобы подышать воздухом. Софья Александровна Пиотровская занималась с нашей дочерью-второклассницей арифметикой. Академик архитектуры Александр Сергеевич Никольский, живший тут же, рисовал ей забавные картинки…». Владислав Михайлович также вспоминал, как однажды ночью он сильно поранил руку ножом, пробил артерию и потерял много крови; отыскал в каком-то штабе дежурного врача, и тот не только умело зашил рану, но и побеседовал с ним и еще дал чай с сахаром и хлеб с маслом (невероятная роскошь в то время).

К медсестре Вере Константиновне Берхман (1888–1969) – выпускнице гимназии, военной медицинской сестре периода Первой мировой войны, действующей медицинской сестре здравпунктов и разных предприятий Ленинграда – в период блокады прибегали за помощью соседи, так как она всегда имела дома на этот случай стерилизованный шприц.

В воспоминаниях писателя, драматурга, военного корреспондента Всеволода Витальевича Вишневского (1900–1951) мы находим трогательные истории о практически слепой старушке Матюшиной, которая в самые страшные дни зимы 1941–1942 годов собирала у себя дома детей, беседовала с ними, придумывала игры, вела для них журнал и дышала на свои комнатные растения, чтобы они не замерзли.

Взаимопомощь и взаимное понимание – важные христианские добродетели – проявлялись у блокадников повсеместно, даже в банях. Геннадий Чикунов (1926–2019) вспоминал, как после открытия бань «более сильные помогали слабым помыться и одеться. Некоторых приходилось по несколько раз заводить в моечную из-за голодного поноса». Помощники, которые сами еще были не очень сильны, проявляли терпеливую заботу о тех, кто был слабее их.

На фоне голода проявились и негативные социальные явления – мародерство, мошенничество, воровство, спекуляция, каннибализм, но они не являлись массовыми, преследовались по закону и осуждались большинством населения. Если бы эти явления были массовыми, то город бы не выстоял.

У голодающих ленинградцев снизилось эмоциональное реагирование на внешние раздражители (люди перестали плакать, смеяться), включился защитный механизм психики с целью экономии физических сил, но при этом не происходила деградация нравственных качеств, напротив, они обострились и стали фундаментом выживания.

Рада Михайловна Грановская, ставшая после войны доктором психологических наук, писала о том, что во время блокады поведение людей опиралось не на эмоции, а на фундаментальные базовые основы, которые от голода и холода не меняются. Сходное мнение мы находим еще у одного знаменитого психолога, австрийского врача Виктора Франкла (1905–1997), который пережил ужас нескольких фашистских концлагерей и говорил о «возможности ухода в духовную сферу, которую СС не в состоянии разрушить».

В блокадном Ленинграде люди стали чаще обращаться к Богу. Религиозная тематика обозначилась в воспоминаниях большинства респондентов: у верующих – как одно из центральных переживаний, у атеистов – как констатация факта нарастания религиозных настроений в городе. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв (1906–1999) вспоминал, что они с супругой Зиной по утрам молились, а перед смертью его отец, которого впоследствии отпели в храме, призывал Богородицу: «Царица Небесная!». Из воспоминаний Лихачёва интересен один случай: он вошел в комнату и застал своего знакомого Филиппова за молитвой, тот, застигнутый врасплох, сделал вид, что занимается гимнастикой. Следовательно, потребность обращения к Богу возникла, но еще оставалось опасение возможного наказания со стороны светской власти.

Не избежал упоминаний религиозного вопроса в своем дневнике и большевик Всеволод Вишневский. Сначала он пересказал содержание разговоров, распространенных среди ленинградцев о том, что Бог поможет и Гитлер уйдет с нашей земли. Он назвал это мнение «трогательной концепцией религиозных дур», но ровно через месяц констатировал, что «идет переоценка ценностей – людей и их способностей. Есть в городе среди различных слоев населения приступы религиозных настроений: вешают иконы, молятся...». Еще через несколько дней он написал о том, что в пасхальную ночь разрешили проведение богослужений в 40 церквах, и оправдывал этот шаг тем, что Церковь много помогает делу борьбы с фашизмом. Из воспоминаний К. Криптона мы знаем, что в Ленинграде оставались открытыми к началу войны четыре храма. Следовательно, именно в блокадные дни произошло открытие большого числа церквей, и «низы» и «верхи» общества уже были к этому готовы.

Следующая запись в дневнике Вишневского от 18.06.1942 г. еще более примечательна: он пишет о том, что Ленинград будет жить и победит, потому что «два ангела над ним: один над Петропавловской церковью, другой – над столпом Александрийским, и над ними… истребители ПВО». Неосознанно или сознательно, но писатель прямо упомянул ангелов – представителей духовного мира как защитников и покровителей города. Это писал человек, уже переживший страшную блокадную зиму 1941–1942 годов, прошедший стационар с диагнозом дистрофия. Упоминаний о «религиозных дурах» в его дневнике больше не было.

Татьяна Константиновна Великотная (1894–1942) – поэтесса, педагог-филолог, родная сестра Веры Берхман, троюродная сестра Александра Блока – в своих воспоминаниях, адресованных сыну, рассказывает о последних днях отца. Умирающий Николай Александрович (1887–1942) – учитель физики и математики, инженер, выпускник Санкт-Петербургского университета – просил читать ему Псалтирь, Евангелие, отслужить благодарственный молебен, просил супругу причаститься. Татьяна Константиновна объясняет сыну: «Все это я пишу тебе затем, чтоб показать тебе, как душа человека перед смертью ищет сближения с Богом, ищет идеала вечной правды и вечной жизни».

Для Веры Константиновны Берхман (1888–1969) в эти блокадные дни Бог стал еще ближе. На протяжении всей блокады она посещала храм, причащалась, соборовалась на дому. Отец Симеон, совершивший соборование, умер через несколько дней от истощения. В блокадном Ленинграде умер каждый третий священник. Вечная память «блокадным батюшкам»!

Священнослужители были примером стойкости и милосердия для ленинградцев. Митрополит Алексий (Симанский) (1877–1970), несмотря на уговоры, не уехал из блокадного города и впоследствии получил медаль «За оборону Ленинграда» вместе с еще двенадцатью священнослужителями. Было ли так задумано или явилось простым совпадением для советской власти, но для верующих людей данная группа награжденных ассоциируется с Христом и двенадцатью апостолами. Неслучайно в феврале 1945 года, за несколько месяцев до Победы, именно митрополит Алексий стал Патриархом. Претерпевший же до конца спасется (Мф. 24: 13). Митрополит сам спасался и других спасал в трудных жизненных обстоятельствах. Он раньше Иосифа Сталина обратился к народу 26 июня 1941 года с воззванием «Церковь зовет к защите Родины». Он явился духовным стержнем голодающего города. Своими проповедями владыка воодушевлял народ. Он жил и служил в Николо-Богоявленском соборе. Однажды в его келью влетел осколок вражеского снаряда, который потом до конца жизни находился на рабочем столе владыки даже после его переезда в Москву (ныне хранится в Троице-Сергиевой лавре). Митрополит Алексий часто служил один, без диакона, сам читал записки, совершал требы. В его распоряжении была повозка, но он чаще ходил по городу от храма к храму пешком, как все ленинградцы. Один раз за время блокады в июле 1943 года он выехал из города в Ульяновск на встречу с Патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским). Это был другой мир, другая жизнь. История сохранила сказанные тогда владыкой слова: «Боже, как вы тут много едите».

При храмах были организованы народные дружины, которые помогали бороться с паникой, поддерживали людей, тушили пожары. В храмах оказывали посильную духовную, психологическую и материальную помощь пострадавшим.

Священники отпевали людей сотнями. Ленинградцы везли своих умерших к храмам, что свидетельствует о неубиваемой религиозности русского народа, сакральности места рядом с православным храмом даже для формально неверующих людей.

Сначала во время налетов богослужения прерывались и богомольцы уходили в убежища, но через некоторое время перестали это делать. Особенно яростно немцы бомбили Ленинград в день первой блокадной Пасхи, 5 апреля 1942 года, а люди стояли в храмах и освящали вместо куличей свои пайки суррогатного хлеба. Удивительным совпадением явилось то, что в этот день исполнилось 700 лет победы в Ледовом побоище, и один из небесных покровителей города на Неве – святой князь Александр Невский – как будто говорил ленинградцам: «Не бойтесь, мы снова победим их!» И это была духовная победа над врагом. Враг бомбит, пытается уничтожить, а ленинградцы молятся Богу!

До войны власти имели дело только с обновленцами, Патриаршая Церковь подвергалась гонениям. Во время блокады все изменилось с точностью до наоборот, вся шелуха отпала. Один из главных руководителей обороны Ленинграда Андрей Александрович Жданов (1896–1948), революционер с 1912 года, даже распорядился выдавать муку и вино для совершения Евхаристии в храмах. И это тоже была духовная победа!

Одним из героев блокады был протоиерей Иоанн Горемыкин, которого с любовью называли «блокадный батюшка». Это был один из самых пожилых клириков Ленинграда (1868–1958). Сын батюшки жил в Саратове и уговаривал отца переехать к нему, прислал телеграмму. Отец Иоанн зачитал телеграмму прихожанам, попросил у них совета… и остался в Ленинграде. Сначала ходил пешком каждый день с Петроградской стороны к храму святого Димитрия Солунского в Коломягах, к которому был приписан с 1940 года, (примерно 6 км), а когда батюшка обессилел, его стали возить на санках прихожане. После Литургии отец Иоанн ходил по домам, госпиталям: крестил, соборовал, отпевал, причащал, поддерживал, ободрял. Часто отдавал свой паек нуждающимся, но по воле Божией выжил, осенью 1943 года получил медаль «За оборону Ленинграда», а в 1946 году – медаль «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны». Советская власть склонила голову перед духовным подвигом батюшки, по сути признав его священническое служение трудовым подвигом на благо народа.

Протоиерей Иоанн Горемыкин с певчими Димитриевской церкви. Фото: официальный сайт писателя Александра Трофимова

При Никольском соборе жила старица Мария (Маковкина; 1885–1971) – духовная дочь преподобного Варнавы Гефсиманского (1831–1906) и преподобного Серафима Вырицкого (1866–1949). Она постоянно ходила на Смоленское кладбище к святой блаженной Ксении. Митрополит Алексий глубоко почитал матушку Марию и часто прибегал к ее духовному совету, а в 1962 году благословил ее на принятие великой схимы в Псково-Печерском монастыре.

Преподобный Серафим Вырицкий, матушка Мария и другие святые и подвижники благочестия горячо молились об избавлении Ленинграда и всей нашей страны от нашествия врагов, ободряли людей, утешали. На их молитвах держался город, укреплялась вера Христова.

Вера Константиновна Берхман писала в своих воспоминаниях: «Ты же всегда была верующая! – скажет мне кто-нибудь. Нет. Та вера и то знание ничто в сравнении с тем, что получила душа сейчас, после всего». Лишения сковали тело, но освободили душу. У Веры Константиновны в блокаду умерли практически все близкие люди, сама она страдала от дистрофии, нестерпимо болели ноги, но она не озлобилась, не впала в уныние, и любое радостное событие для нее становилось поводом обратиться к Богу и поблагодарить Его. Действия Веры Константиновны перекликаются с размышлениями Виктора Франкла, который в качестве важного критерия выживания называл возможность говорить с кем-то, кто важен для тебя, даже если его давно нет в живых. Этот другой мог быть близким человеком, но «для многих это был первый, последний и вечный собеседник – Бог».

К. Криптон (Константин Георгиевич Молодецкий; 1902–1994), доцент Ленинградского института инженеров, впоследствии эмигрировавший в США, также сообщал о том, что «многие люди в те дни обратились к Богу», и аргументировал это примером из своей жизни. В гости зашел старый друг родителей, который до блокады слыл атеистом. Он рассказал, что был в церкви: «Все горячо так молились, и я с ними молился. Было так хорошо. Все плохое забылось… Было одно чувство – все здесь близкие в горе русские люди».

С особым трепетом читаются воспоминания людей, переживших блокаду Ленинграда. Это люди разных возрастов, поколений и социальных групп: журналисты, писатели (Вишневский В., Берггольц О. и др.); ответственные работники (член ГКО по обеспечению Ленинграда Павлов Д. В.); ученые, врачи, учителя, преподаватели вузов, музейные работники (Лихачёв Д. С., Великотная Т. К., Берхман В. К., Криптон К., Глинка В. В. и др.), а также дети блокады (Чикунов Г., Грановская Р. М., Магаева С.).

Из этих воспоминаний мы узнаём, что в период блокады у многих ленинградцев появилась потребность обращения к Богу, посещения храма и участия в церковных таинствах, а поведение блокадников характеризовалось выдержкой, волей к жизни, солидарностью в борьбе за выживание, любовью к людям, милосердием и взаимопомощью. Поэтому выжили и победили!

Ирина Федоркова 6 сентября 2026

Издательство
Сретенского монастыря