Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления
«Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления» – очень важная и ценная книга, которую будет интересно перечитывать каждый год, открывая для себя всё новые смыслы.
Исполнять долг, возложенный Богом… Часть 1
Очерк жизни и творчества Ивана Александровича Бунина
Я очень русский человек. Это с годами не пропадет.
И. А. Бунин
«Жажда творчества»
В рассказе «Бернар» (1952) – одном из последних – Бунин оставил своего рода художественное завещание. Раздумья автора, дней которого «на земле осталось уже мало», над последними словами французского моряка по имени Бернар, перед смертью твердо сказавшего: «Думаю, что я был хороший моряк», – выливаются в оду жизни, прославление целесообразности устроения Божьего мира. Трагизм конечного земного существования преодолевается приближением к сокровенному смыслу бытия, который заключается для человека в том, чтобы всеми силами служить на земле своему призванию, исполнять долг, «возложенный на него Богом». Бунин размышляет: «Бог всякому из нас дает вместе с жизнью тот или иной талант и возлагает на нас священный долг не зарывать его в землю. Зачем, почему? Мы этого не знаем. Но мы должны знать, что все в этом непостижимом для нас мире непременно должно иметь какой-то смысл, какое-то высокое Божье намерение, направленное к тому, чтобы все в этом мире "было хорошо"»
Иван Бунин. Фото: eksmo.ru
|
Рассказ Бунина, «пламеневшего духом» в творчестве, содержит реминисценцию евангельской притчи о рабах, получивших от господина своего таланты – каждому по его силе. Эта притча приложима к труду писателя. Он не вправе уподобляться тому «лукавому и ленивому рабу» (см.: Мф. 25: 26), который, приняв свой «один талант», не употребил его в дело, не отдал в рост, но «пошел и закопал его в землю и скрыл серебро господина своего» (Мф. 25: 18).
Говоря притчей о «таланте серебра» как денежной единице, Христос избрал образность, доступную и близкую иудеям: ростовщикам, меновщикам, торговцам и мытарям. В то же время новозаветная метафора не подлежит материальному измерению. Подразумевается не имущественная мерка, а таланты духовные, полученные рабами Божиими от Господа в дар. Именно эти дары человек призван развивать и преумножать, отдавать на служение ближним: «Даром получили, даром давайте» (Мф. 10: 8); «Ищите же прежде Царствия Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6: 33).
Знаменательно, что писатели Серебряного века – современники Бунина – также сравнили его талант с «серебром», уподобили «матовому серебру». Этот драгоценный «металл» выковывался сложно, порой мучительно. Бунин иногда расценивал его как «тягостное бремя». В рассказе «Цикады» писатель привел самохарактеристику литературного творчества: «Кто и зачем обязал меня без отдыха нести бремя, тягостное, изнурительное, но неотвратимое, – непрестанно высказывать свои чувства, мысли, представления, и высказывать не просто, а с точностью, красотой, силой, которые должны очаровывать, восхищать, давать людям печаль или счастье?»
Ответ был сформулирован на закате дней Бунина в рассказе «Бернар». Автор осознает, что талант не только дар, но и Божие задание, «и что усердное исполнение этого Божьего намерения есть всегда наша заслуга перед Ним, а посему и радость, гордость» (3, 491). Так, тяжкий крест, достойно пронесенный по дороге жизни, позволяет ощутить полноту и гармонию евангельской антиномии: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11: 30). Оценивая свой творческий путь, Бунин пришел к мысли о том, что он, согласно евангельскому завету, «не зарыл свой талант в землю», работал «не за страх, а за совесть», «хорошо» выполнил свое предназначение, «ведь сам Бог любит, чтобы все было "хорошо". Он сам радовался, видя, что Его творения "весьма хороши"» (3, 492).
Формирование творческого дарования писателя началось в самом раннем детстве, проведенном в глуши дворянской усадьбы в Елецком уезде Орловской губернии, где «зимой безграничное снежное море, летом – море хлебов, трав и цветов» (3, 9). В автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева» (1927–1929, 1933) Бунин воссоздал историю развития собственной души и становления личности, поднимая тему на уровень общечеловеческий, философский, метафизический.
В начальных главах показано, как человек входит в мир и как мир встречает его со всеми радостями и печалями. Ребенок отличается необыкновенной впечатлительностью, эмоциональностью, склонностью к созерцательности, интуитивно постигает неразрывную связь земного и небесного, дольнего и горнего. Робкая и нежная душа маленького героя устремляется в запредельное: «Солнце уже за домом, за садом, пустой широкий двор в тени, а я (совсем, совсем один в мире) лежу на его зеленой холодеющей траве, глядя в бездонное синее небо, как в чьи-то дивные и родные глаза, в отчее лоно свое. Плывет и, круглясь, медленно меняет очертания, тает в этой вогнутой синей бездне высокое, высокое белое облако… Ах, какая томящая красота! Сесть бы на это облако и плыть, плыть на нем в этой жуткой высоте, в поднебесном просторе, в близости с Богом и белокрылыми ангелами, обитающими где-то там, в этом горнем мире!» (3, 9–10). В головокружительном космизме этой зарисовки соединяются конечность и бесконечность, жизнь внешняя растворяется в жизни внутренней. «Томление духа» – «томящая красота» – эстетически отзывчивому человеку, натуре творческой внушает ощущение неразрывной связи творения и Творца, жажду полного слияния с Ним.
Бунину была щедро отмерена необыкновенная острота чувств и душевных движений: «Зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в Плеядах, слухом за версту слышал свист сурка в вечернем поле, пьянел, обоняя запах ландыша или старой книги…» (3, 86).
В дальнейшем эти качества проявились в формировании неповторимой писательской манеры. Одна из ее особенностей – в умении передать состояние мира внутреннего в ясных образах мира внешнего: красках, звуках, ароматах. Окружающее пространство, узнаваемое в своих приметах как природа среднерусской полосы, в лирической преображенности становится «пейзажем души», одинаково свойственным и бунинской поэзии, и прозе, на которой неизменно лежит поэтический отпечаток. Сам Бунин сознавал себя прежде всего поэтом и огорчался, когда его считали в первую очередь прозаиком.
Первый поэтический сборник молодого автора «Стихотворения. 1887–1891» был издан в Орле в начале 1890-х годов. Орловский период жизни (1889–1892), с которым связаны дорогие для писателя воспоминания о юности, начале литературной деятельности, первой любви, сыграл огромную роль в становлении всей творческой судьбы Бунина. Уже на склоне лет вдали от Родины у него родилось следующее лирическое признание: «Когда я вспоминаю о Родине, передо мною прежде всего встает Орел, затем Москва, великий город на Неве, а за ними вся Россия». «Не думайте, что я славословлю Орел оттого, что стар, что влачу долгие годы на чужбине, что мне близок этот город по воспоминаниям юношеских лет. И то правда, в Орле вышла первая книга моих стихотворений, там я печатал в орловской губернской газете перевод "Песни о Гайавате", там постиг Родину, проникся ее красотой, там любил, там слагал о ней стихи».
Орел воспринимался Буниным как «город Лескова и Тургенева» (3, 168). Литературно одаренный юноша стремился на родину великих писателей. Он приехал сюда в начале марта 1889 года и тогда еще не знал, что и сам, подобно своим знаменитым землякам, прославит Орел – это литературное гнездо – «доброю славою во всем цивилизованном мире».
Молодого автора, чьи стихи уже были опубликованы в петербургском журнале «Родина», пригласила к сотрудничеству издательница газеты «Орловский вестник» Надежда Семенова[3]. Работая в редакции, Бунин, по его воспоминаниям, «был всем, чем придется, – и корректором, и передовиком, и театральным критиком»[4]. В «Орловском вестнике» увидел свет целый ряд бунинских рассказов, очерков и стихотворений.
Писатель И. П. Белоконский – член орловского литературного кружка – вспоминал о Бунине: «Уже тогда о нем говорили как о выдающемся поэте. Стройный, лет 23–24-х молодой человек, немного выше среднего роста, худой, он бросался в глаза своим, я бы сказал, поэтическим обликом. Кружок Бунин посещал с какою-то весьма красивою, изящною девушкой, что еще более обращало всеобщее внимание».
Имя этой девушки было скрыто в одном из бунинских стихотворений под инициалами посвящения «В. В. П.» – Варваре Владимировне Пащенко. Ей суждено было стать «радостью, несказанным счастьем, мукой и страданием» Бунина. Почти сорок лет спустя историю своей незабвенной любви Бунин поведал в повести «Лика», включенной в художественную автобиографию «Жизнь Арсеньева». На страницах этого романа, очень личных, исповедальных, раскрывается душа автора, «легко ранимая, независимая, до удивления нежная». Психологическое повествование организуется лирически и ритмически, подобно тургеневскому чуду поэтической прозы цикла «Senilia» («Стихотворения в прозе»). И вовсе не случайно упоминаются имена самого Тургенева, его персонажей, когда Бунин показывает едва уловимый момент предчувствия любви, ее зарождения: «Уже вечерело. "Вы любите Тургенева?" – спросила она <…>. – Тут недалеко есть усадьба, которая будто бы описана в "Дворянском гнезде" <…>. И мы пошли куда-то на окраину города, в глухую, потонувшую в садах улицу, где на обрыве над Орликом, в старом саду, осыпанном мелкой апрельской зеленью, серел давно необитаемый дом <…>. Мы постояли, посмотрели на него через низкую ограду, сквозь этот еще редкий сад, узорчатый на чистом закатном небе… Лиза, Лаврецкий, Лемм… И мне страстно захотелось любви» (3, 178–179).
«Все мое чувство состоит из поэзии, – писал Иван Бунин Варваре Пащенко. – О, Варенька, если б Господь дал нам здоровья и счастья! Как я хочу его – этого счастья, радости и красоты жизни!.. Как я хочу быть для тебя здоровым, смелым, стройным, чтобы в глазах светилась молодость и жизнь… Так много у меня в душе образов, жажды творчества! И любовь к тебе, как к моему другу, к поддержке жизни моей, и эти желания, желания запечатлеть жизнь в образах, в творческом слове – как все это иногда окрыляет меня!»
Иван Бунин и Варвара Пащенко. Фото: all-photo.ru
|
«Жажда творчества», окрылявшая Бунина, проявилась в те годы и в его таланте переводчика. Вершиной мастерства признан перевод «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло (1807–1882), впервые опубликованный в 1896 году на страницах «Орловского вестника». За этот труд Бунин был удостоен звания Пушкинского лауреата, «Почетного академика по разряду изящной словесности» Российской академии наук. До сих пор поэму Лонгфелло мы читаем в непревзойденном бунинском переводе.
Как переводчик, Бунин необыкновенно бережен к звучащему слову, деликатен. Ему удается сохранить своеобразие и музыкальность поэтической речи подлинника, в основу которого положен эпос североамериканских индейцев. В предисловии Бунин дал восторженную оценку поэме Лонгфелло: «Она воскрешает перед нами красоту девственных лесов и прерий, воссоздает цельные характеры». Это поистине «замечательное воспроизведение природы и человеческой жизни» проникнуто идеей преодоления розни во имя мира и жизнестроительства на началах веры в Бога, добра и правды:
Вы, в чьем юном, чистом сердце
Сохранилась вера в Бога,
В искру Божью в человеке;
<…> Вам бесхитростно пою я
Эту Песнь о Гайавате!
<…> О его рожденье дивном,
О его великой жизни:
Как постился и молился,
Как трудился Гайавата,
Чтоб народ его был счастлив,
Чтоб он шел к добру и правде[5].
Художническая установка на безыскусственность и чистоту стиха проявилась и в ранней, и в зрелой лирике Бунина. Высокую оценку современников получил его поэтический сборник «Листопад» (1901), в котором были отмечены «душевное равновесие, простота, ясность и здоровье» (К. И. Чуковский). Не остался равнодушным к бунинской поэзии А. Блок, подчеркнувший, что «цельность и простота стихов и мировоззрения Бунина <…> ценны и единственны в своем роде»[6]. А. И. Эртель писал Бунину: «Люблю Ваши стихи, простые, без нынешних выкрутас и сверхъестественных напряжений фантазии и языка»[7] .
Естественность и непринужденность Бунина-поэта выражались и в том, как он, по воспоминаниям современников, читал свои стихи: не декламировал, а произносил их, как бы разговаривая сам с собою. Это была принципиальная позиция. В отношении к поэзии он считал недопустимыми манерность, театральность, вычурность. Свое убеждение Бунин перенес и на страницы прозы. Например, в повести «Митина любовь» (1924) есть эпизод, когда герой испытывает мучительное чувство стыда за свою подругу, в то время как она со сцены декламирует стихи: «Читала она с той пошлой певучестью, фальшью и глупостью в каждом звуке, которые считались высшим искусством чтения <…>. Она не говорила, а все время восклицала с какой-то назойливой томной страстностью, с неумеренной, ничем не обоснованной в своей настойчивости мольбой» (2, 316).
Противник всякой пошлости и неискренности, Бунин проявил себя как продолжатель традиций русской классики от Пушкина до Фета: «Пушкин был для меня в ту пору подлинной частью моей жизни <…>. Больше всего был я с Пушкиным. Сколько чувств рождал он во мне!» (3, 116 –117)
В поэзии Бунин использовал самый широкий спектр средств художественной выразительности. При всей точности, конкретности наблюдений и зарисовок всегда остается нечто неуловимое, что особенно одухотворяет поэтические образы, оттенки и переливы душевных движений, эстетически воплощенные в слове. Весь мир сосредоточен в душе поэта. Это дает ему ощущение счастья и полноты жизни: «Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне» («Вечер». 1909).
Устанавливая связи конкретного момента с непреходящим, вечным, Бунин умеет передать гармонию бытия во вселенском масштабеУстанавливая связи конкретного момента с непреходящим, вечным, Бунин умеет передать гармонию бытия во вселенском масштабе. Так, в стихотворении «Летняя ночь» (1912) пересекаются сферы земные и небесные:
Прекрасна ты, душа людская! Небу
Бездонному, спокойному, ночному,
Мерцанью звезд подобна ты порой!
По ощущению ценности каждого мига жизни в перспективе вечности и бесконечности мироздания эти стихи соотносимы с поэтическим шедевром Фета «На стоге сена ночью южной…», лирический герой которого осознает себя как любимое Божие творение на Земле:
Земля, как смутный сон, немая
Безвестно уносилась прочь,
И я, как первый житель рая,
Один в лицо увидел ночь.
Он испытывает захватывающее дух чувство полета, растворенности во вселенском пространстве. Однако космическая необъятность не пугает человека, который постигает, что он «в руке Божией», и ощущает неизменную поддержку высших сил – «длани мощной»:
Я ль несся к бездне полуночной,
Иль сонмы звезд ко мне неслись?
Казалось, будто в длани мощной
Над этой бездной я повис.
И с замираньем и смиреньем
Я взором мерил глубину,
В которой с каждым я мгновеньем
Всё невозвратнее тону.
Тема Божией милости, христианского упования на высшее заступничество и тема родной земли, Родины в ее русских приметах («полевые пути меж колосьев и трав») особенно пронзительно соединились в бунинском стихотворении «И цветы, и шмели, и трава, и колосья…» (1918):
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я всё – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав –
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
(Продолжение следует.)
[1] Бунин И. А. Собр. соч.: В 3 т. – М.: Худож. лит., 1982. – Т. 3. – С. 491. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.
[2] Рыжов И. А. Мой Бунин // Писатели Орловского края. XX век.: Хрестоматия. – Орел, 2001. – С. 884.
[3] Об отношениях Бунина с Н. А. Семеновой подробнее см.: Кондратенко А. Целую Ваши руки… // Новый Орел. – 2006. – № 26. – С. 2–4.
[4] См. подробнее: Костомарова И. «Был всем, чем придется…» (К столетию приезда И. А. Бунина в Орел) // Орловская правда. – 1989. –18 февраля.
[5] Лонгфелло Г. У. Песнь о Гайавате. Поэмы. Стихотворения: Пер. с англ. – М.: Худож. лит., 1987. – С. 17 –18.
[6] Блок А. О лирике // Блок А. А. Собр. соч. – М.; Л., 1962. – Т. 5. – С. 141.
[7] Цит. по: Русская литература. – 1961. – № 4. – С. 151.
21 октября 2026
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.