Настасья, святая Русь

Однажды утром, вероятно, это было в апреле, лед еще не совсем сошел с реки, плавал обломками, ломтями, кусочками, я увязалась идти с мамой на речку за водой. Мне было тогда четыре года.

– Не спится же тебе, не лежится, Дусик, – ворчала она, помогая мне надеть пальто и резиновые сапожки.

Мы почти не помним своих матерей молодыми. Может всплыть в памяти прядь волос склонившейся к тебе головы, руки, какой-то расплывчатый силуэт, а так вот целиком, четко и ясно почти ничего. Я запомнила маму по этому дню и даже теперь могу описать ее лицо. Сначала сердитое, а потом почти сразу веселое, любящее.

– Пойдем скорее. Вчера как я воды из речки набирала, мне щука прямо в руки прыгнула!

У мамы круглое лицо. Ярко-белая после зимы кожа, светлые брови, синие глаза в ржаных ресницах. В стеганой фуфайке, какие тогда носили все, в полушалке, длинных резиновых сапогах, быстро шла она с ведрами на коромысле. Юная моя мама. А я бежала рядом. Вдруг, указав на другой берег, она тихо сказала:

– Неустроевы идут. Понесли дочку к Настасье крестить.

Я увидела двух женщин, торопливо идущих по сивому от прошлогодней сухой травы лугу. Идущая впереди прижимала к себе сверток.

– Настасья по полному чину крестит, всё знает, – сказала мать, но меня испугали ее слова. Младенцев таскают к тете Настасье, и она крестит их большим чином! Чин представлялся мне в виде большого дрына.

– А меня тоже к ней носили?

– Нетути. Она сама к нам приходила. Мы на краю живем, кто нас видит. А Неустроевы с председателем соседствует, увидит – беда! Он у нас верующих не любит.

Мы были уже у реки. Темно-синей, вздутой после пережитого ей ледохода. Пока мама возилась с коромыслом и ведрами, набирала воду, я в сторонке подбирала с кромки льдинки и кидала их в воду.

– Дусик!

Я оглянулась к маме. Ведра уже стояли на берегу, рядом с коромыслом. А мама улыбалась, и глаза ее полыхали, по-другому и не скажешь, полыхали светом, и утро и все вокруг осветилось – это всходило солнце. Лучи падали на маму, рукав ее фуфайки весь покрылся солнечными пятнами и походил на крыло. Мама показала мне камень на ладони и, озорно прицелившись, кинула его. Длинная льдина взлетела вверх, будто какая рука из воды ее подкинула, шлепнулась на воду, расколовшись на части. Мама довольно засмеялась. Рывком подняла коромысло с ведрами.

– А некогда нам играть! Пошли быстро!

Моя мать, уставая от тяжелого беспросветного быта, тянулась к Настасье. Впечатлительная и ранимая, она погружалась порой в переживания, непонятные никому. Увидев идущую мимо нас Настасью, – а дорога ее всегда лежала мимо нашего дома, – мама выбегала к ней поговорить, здоровалась, начинала что-то горячо спрашивать и слушала Настасью так, словно пила в зной воду колодезную.

Мама слушала Настасью так, словно пила в зной воду колодезную

Настасья была грамотна не только по божественному, но и по медицинской части. Она лечила не как Мамон Иванович, а по науке. В хозяйственной сумке всегда лежала у нее аптечка с таблетками, каплями и мазями. Медпункта у нас еще не было. Настасью то и дело звали помочь. Женщины часто останавливали ее прямо на улице, чтобы пожаловаться на свои недуги и невзгоды, посоветоваться.

Уже по походке мама узнавала, куда, на какое служение она идет. Возясь на кухне, часто поглядывая в окно, бывало объявляла:

– Настена-то! Стрелой летит! У кого-то дитю плохо?

Или:

– Видать, перевязку пошла делать. Неотложка наша! Катя Коротких дитя обварила, спит на ходу, малохольная, кипяток пролила на дитятю.

Мы с братом были здоровые ребятишки, но жутко аварийные, получали по семь травм в день, и когда само не проходило, мама звала Настасью. Как-то осенью я ни с того ни с сего вся покрылась крупными волдырями. Они страшным, нечеловеческим образом чесались. Мы все лето были покусаны комарами, комары, можно сказать, жили на нас, когда мы играли на улице или у речки, ноги и руки казались черными, потому что комары полностью покрывали кожу. Но этот зуд был совсем иным, будто ядовитые насекомые кусали меня изнутри и яд выходил потом волдырями на кожу. Купали в травах – не помогло, парили в бане – стало еще хуже. Я сделалась вредной и неуправляемой.

Пришла Настасья.

– Постой, Дусик, дай-ка погляжу, какая ты баская. Вся в посыпке. Экое щедрованьеце!

Настасья смеется, и я смеюсь.

Помню, как сейчас, ее мягкий протяжный говор, худощавую фигуру в защитного цвета пиджачке и просторной юбке, склонившуюся надо мной. Простое неброское лицо, на котором заметны лишь темные глаза с яркими, вспыхивающими, как две свечечки, зрачками. Глаза внимательно вглядываются, свечечки замирают и снова вспыхивают. На голове – тонкий шерстяной платок, называемый у нас «цыганским»: по черному фону идут крупные темно-красные цветы. Она внимательно, задумчиво осматривает меня.

– Марусенька, – вынимает из аптечки пузырек (как хотелось мне потрогать этот маленький коричневой кожи сундучок с красным крестиком!), насыпает на бумажку круглые, как пуговички, розовые таблетки. – Недельку подаешь. Три раза в день.

Эти полюбившиеся мне подслащенные драже быстро помогли. Мать вне себя от радости сообщала соседкам, что Сам Всемогущий Бог помог дитю выздороветь, то, что Настасья – кудесница. Отец, слушая ее ликованье, не выдержал:

– Ты уж определилась бы, кто нашу дочь исцелил от проказы и бешенства: Всемогущий Бог али кудесница-Настасья?

– Дак оба! – мудро отвечала мама.

Шел 1960 год. Деревня давно уже была советской. У нас даже было несколько партейных, один из них, дед Тучков, цитировал марксистский тезис, вернее, первую половину его. Вынув трубку изо рта и философски покачивая головой, он произносил: «А ведь материя-то первична, ядри ее». Школа тоже была советской, хоть и находилась в бывшем церковном помещении. Крышки некоторых парт с обратной стороны еще хранили лики святых, так как были изготовлены из икон, что принадлежали закрытому храму. Школа воспитывала детей в соответствии с требованиями времени. Вместо заповедей висел на стене в коридоре большой стенд под названием «Моральный облик строителя коммунизма», принимали детей в октябрята: «Октябрята – дружные ребята, хорошо учатся, уважают старших, не обижают младших», потом в пионеры: «Пионер – всем ребятам пример». Люди не возражали, а все ж дитя народившееся ухитрялись покрестить, родственника умершего отпеть, на Пасху на могилках молитовку и праздничный тропарь послушать – за всем этим, как к пастырю, приникали к Настасье. Настасья знала на память весь церковный календарь, все праздники. От соседки к соседке молниеносно передавалось: нынче праздник большой, божественный, Благовещение! «Птица гнезда не вьет, девка косы не плетет».

Икона Благовещения Пресвятой Богородицы 

– Стираться собиралась, уж не буду, – забегая к матери, говорила соседка, Шура Марьина. – Настасья сказала, праздник ныне большой. Грех работать.

– Грех? – усмехался отец. – Грех было Адаму с Евой баклуши бить в саду, на травке яблоки трескать. Правильно бездельников этих оттуда поперли. А работать – что за грех? Кто мы без работы? У меня штаны рабочие в мазуте, в масле, я нестиранный завтра на бригаду поеду?

– К вечеру уже можно делами заниматься, тогда постираюсь, – отвечала мать небывало смиренно. От Настасьи знала она, что ругаться в божественный праздник еще грешней, чем стирать.

Ранней весной, будто тихонько плачущей, терпеливо ожидающей чуда оживления, воскресения мертвых мерзлых алтайских полей, Настасья, прихватив на плечи продетый через толстые матерчатые лямки самошвейный мешок, пешком уходила из села.

– К старцу направилась на последнюю неделю поста, знамо дело, к старцу, – тихонько говорили меж собой деревенские.

Мне нравилось думать про то, что Настасья уходит из деревни куда-то далеко-далеко к старцу. «Старец», «скит» – незнакомые, странные слова будоражили душу, воображение, но как я ни приставала с расспросами, мама ничего не рассказывала мне. Много позже, читая книгу о святом Севастиане Карагандинском, сопоставляя имена, названия дорог и станций, я поняла, что именно к нему ездила Настасья каждый год. Тогда же мама сказала мне, что Настасья ездила к старцу начиная с 1956 года.

Возвращаясь домой из паломничества, Настасья по пути обязательно заходила к нам.

– Мир вашему дому, – говорила, переступив порог и останавливаясь. – Намаешься в дороге, поцелуешь и пороги. Маруся, дай воды попить.

– Садись, садись, Настасья! – мать несла ей к порогу табурет, сапоги у Настасьи были в трехслойной грязи, распутица превратила все дороги в единое вязкое болото грязи. Подавала полную кружку воды, и Настасья зараз выпивала ее.

– Как побыла? – спрашивала мать.

– Слава Богу. А тебе, Руся, гостинец.

Русей, Русенькой иногда называла она мою маму.

Она доставала из своего вечного пиджачка что-то завернутое в бумагу, и мать поспешно уносила сверточек в горницу. Нам с братом тоже доставалось по гостинцу: маленькие белые калачи, похожие на толстые бочки. По верху плоской крышки – нарядная печать с узорным краем и крестом на ней.

– Это святой хлеб, крошить нельзя, – строго, синея глазами, говорила мама. – Крошки соберите и съешьте.

Это святой хлеб, крошить нельзя

А однажды Настасья привезла нам по яблочку. Мы ни разу до того не видели яблок, у нас они не росли и в такую глушь никогда не завозились. Конечно, яблоко было вкусным, сладким, но дело не в этом – вместе с соком вливалась в меня какая-то блаженная приятность. Я сказала об этом маме.

– Освященное, – ответила она. И я почти точно поняла смысл этого слова, хотя ни разу в жизни не слышала его раньше.

Мне было восемь лет, когда я впервые попала на двор Настасьи. Вышло это случайно. Весной потерялся у нас бычок Борька. Он, как элемент асоциальный, не мог ни с кем ужиться в стаде, не хотел быть под пастухом, бунтовал, бодался, прятался, убегал. Пришлось забрать его. Борька пасся привязанный к столбику на лугу за речкой, а я должна была за ним следить. Да заигралась, не уследила. В первый же день, вырвав столбик с веревкой, этот паскудник прям со столбиком и веревкой на шее удрапал. Раз я его прокараулила, то меня мама и послала отыскать его. С криком «Борька, Борька!» обошла я все заречье и до рощи дошла, где только не искала окаянного – как в воду канул. Вдруг он совсем не найдется? Что тогда? Печально возвращалась я назад. В деревне случалось, что телята, бычки пропадали. А мы Борьку всей семьей любили, он с детства, еще когда в прихожей зимой у нас жил, был презабавным, хоть и непослушным своевольником.

Проходя неподалеку от Настасьиного дома, я увидела рыжую Борькину спину в ее дворе. Сейчас двинет на огород, на посаженную картошку, что сзади двора. Как он пролез через прясла, мне стало ясно, когда я подошла ближе. Средняя жердина ограждения была давно выломана. Вот он и протиснулся, и забрел. Самой Настасьи дома не было. Я видела, как она переплыла на своей лодке и пошла в деревню. Я направились вглубь двора. В левом углу, задом к огороду стоял старый бревенчатый флигелек с одним окошком. Дверь была приперта тяжелой доской. Меня потянуло, повело в этот флигелек. Про Борьку было забыто начисто. Я отставила доску и заглянула в полумрак строения, который, когда глаза привыкли, осветлел. Я вздрогнула. Из белесого пространства на меня смотрела пара внимательных, грозных и словно бы предупреждающих глаз. Но тут же я сообразила, что взгляд идет с иконы Бога.

Во флигельке пахло воском, к нему примешивался запах смолы и богородской травы. Слева от входа, в углу стояла небольшая печурка, на листе железа около нее лежали сухие ветки и березовые чурочки. Неподалеку стоял округлый медный весь в празелени чан. Я тотчас допетрила – это в нем Настасья ребятишек крестит! Хоть и не видела никогда таинства святого Крещения. Вдруг с порога послышалось шумное дыхание, стук, я в страхе обернулась. В дверь обиженной мордой вперед лезла голова Борьки. Дескать, а мне-то зайти можно?

В сентябре уходящего 1963 года в наш колхоз прислали нового председателя из области, Зимкова Николая Семеновича. Председатель ходил в шляпе, чего у нас отроду в селе не водилось, из-под серого костюма у него высоко торчало пузо. Мужики наши от молодости до старости были худы и поджары, с чего толстеть-то было? Трудились до изнурения, питались слабо, подножно. «Работали как ишаки, а ели как мышаки», – говорил отец, не знаю, есть такая пословица или соленый от рабочего пота опыт продиктовал ему эти слова. И вдруг этот Зимков. Скоро выражение «пузо, как у Зимкова» стало обиходным. «Куда столько ешь? Пузо будет, как у Зимкова», – пугали матери обжористых детей. Я немного помню этого странного человека, нервного, с большущими бычьими глазами в кровяных жилках. Причем левый, стоило Зимкову обозлиться, начинал у него дергаться, за что дали ему прозвище Бычий глаз. Одна рука его была покалечена, не гнулась в локте. Он не любил деревню, деревенских шутки и розыгрыши, гулянки, песни и пляски. И нам Бычий глаз решительно не понравился. Откуда-то пополз слух о том, что он самострелец, в войну сам себе локоть прострелил, чтобы не воевать.

Темнота наших деревенских, в особенности женщин, потрясла Николая Семеновича. Он схватился за голову. В коммунизм идем, в космос летаем, а они молитвы над покойником поют, за свечками ездят, многие, небось, иконы дома держат. Яички на Пасху красят. Прознав про Настасью, пастыря в юбке, вызвал ее. Что уж она ему отвечала, но он прямо запламенел к ней ненавистью. От семян ее отставил, работы никакой не дает. И все грозит: «Запрещаю религиозные обряды. Не тебе сказано: "религия – опиум для народа"?»

Прослышал о том, что председатель Настасью обижает, один человек – Иван Болотов, бригадир трактористов и бывший танкист. Он горел в танке, вернулся домой неузнаваемым. Лицо его после ожогов представляло безобразную, вызывающую страх и ужас маску, из глубины которой, словно из прорезей, сверкали черные, как бы насильно скошенные глаза. А до войны был Иван так красив, что в деревне было у него прозвище Ваня-Царевич. Девки с ума сходили, любую бери. Но в жены он выбрал девушку внешности скромной, чем-то она ему приглянулась. А скоро война началась. Потом эта еще довоенная жена приняла его, свыклась, двоих детей народили.

В прошлом году старший сын Ивана тринадцатилетний Павлик чуть не умер. А надо сказать, Павел был очень похож на отца, каким он был до войны. На него глядя, наши сельчане Ваню-Царевича вспоминали. Заболел Павел незнамо чем, а потом кровь из носу стала течь, тазик подставляли – так сильно текла. Настасья сказала, что дело серьезное, верно, поврежден крупный сосуд, внутри, позади носа. При большой кровопотере дитя может умереть. Иван как раз на бригаде был, а жена сидела около него вся белая, как будто сама всю кровь потеряла. Настасья стребовала в колхозе транспорт везти Павла в районную больницу, крикнув председателю: «Весь тазик крови на твоих руках будет, если беда с дитем случится!» Эту информацию деревня незамедлительно получила от деда Тучкова, который работал в конторе счетоводом. Изыскали грузовик, и Настасья сама поехала с Павлушей в Тюменцево. Там кровь остановить не смогли. Настасья добилась, чтобы парнишку в Барнаул транспортировали. Отправили Павла в Барнаул. Там нашли причину кровотечения, кровь остановили и скоро Павла выписали. Иван Болотов с женой поехали, привезли сына домой. Если б не Настасьина настойчивость, умер бы Павлуша от потери крови.

Если б не Настасьина настойчивость, умер бы Павлуша от потери крови

И вот Иван и пошел к председателю и стал заступаться за нее. Дед Тучков все слышал и в щелку кабинетной двери видел. От него и вся деревня. Как вошел Иван, сразу сказал:

– Не трогай Настасью.

– Ты указывать мне будешь? Кто ты такой, образина?

– Я бывший танкист Иван Болотов. А ты кто? Над бабами старшина? Не трогай, Настасью, тебе же хуже будет.

– Угрожать коммунисту будешь?

– Никакой ты не коммунист! Помни, – и тут Иван голос понизил, но слышно все равно было, – солдаты умирают от рук врага, а дезертиры – от рук солдат.

Председатель побледнел, рот кривит, а сказать ничего не может. Иван повернулся и ушел.

Новый председатель сдаваться не мог, не имел права. В стране шла борьба с религиозными предрассудками. Генеральный секретарь Никита Сергеевич Хрущев давно пообещал извести оставшихся священников и потом показать всем последнего попа, а тут… И главная виновница – Настасья. Всё ее происки. Николай Семенович провел собрание правления колхоза. Посвящалось оно в основном надвигавшейся посевной, но Николай Семенович решил покончить навсегда с еще одним вопросом. Никакой Пасхи. Никаких крашенных яичек, никаких христосований. Не сметь Настасье петь церковное на похоронах и на могилках всякую заупокойную ересь! Прекратить разводить свою душную гнилую пропаганду! И никаких застолий на Пасху. Вот будет наш советский праздник, тогда и попразднуем!

Вся деревня растерянно повторяла и передавала друг другу решение председателя: Пасхи не будет! Шли тревожные слухи и пророческие разговоры:

– Не оставит он ее в покое.

– Как бы из села он ее не погнал!

– Как бы не засудил.

– Пошла Настя по напастям!

Казалось, не волновалась одна Настасья. Видели ее за работой в садке у дома, в колхозном семенном амбаре, где который уже год была она за главную. Вот-вот сев начинать. А тут старуха Пономаревых умерла. Старая, 1887 года рождения. Очень просила родню, чтобы Настасью позвали отпеть ее и Псалтырю хоть граммулечку почитать. Настасья пришла и исполнила. Какой-то доброхот доложил председателю. Такие тоже у нас водились.

Стояли удивительно теплые, сухие для начала мая дни. За день до Пасхи в полдень неизвестно как начался в заречье пожар. Я увидела со двора, как по нашей улице вниз к реке с криком бежали люди, вылезла поскорее через прясла на улицу. На том берегу горела изба Настасьи, от соломенной крыши до самого низа, она была похожа на большой пылающий, разваливающийся на части стог. От крупных кусков отваливались и падали горящие снопы поменьше. Пламя пожара было таким слепящим и ярким, что затмевало солнце.

– Это он, шельма пузатая, подослал кого-то избу спалить! – говорили меж собой деревенские.

– На то она и власть, чтобы не жилось всласть.

– Как теперь будет Настасья?

– А флигелек-то, говорят, не загорелся. Мишка Андронов видел. Огонь подступат и поворачиват в обратную. Вот дело-то какое!

– Ждали, ждали, и вот тебе! – печально поникши головой, говорила мать рано утром накануне Пасхи, вынимая из печки выпечку. Пожара дождались вместо Пасхи.

Я уже не спала и хорошо слышала ее из горницы. Как это – без крашеных яичек?

– Вот беда-то, – успокаивал ее отец, и по голосу я слышала: бреется перед работой своей опасной бритвой. – А чем тебе белые яички плохи? Белые-то не запрещали.

– А без Настасьи как?

– Настасья как была, так и есть.

– А кто божественное на Пасху споет?

И действительно. Все село, даже одряхлевшие до крайности старики и старухи еще царского века на Пасху обязательно шли навестить могилки своих родных, похристосоваться, пение пасхальное послушать. Мужики, молодые ребята, кто с лопатами, кто с граблями, чтобы подправить да прибрать могилки, женщины и старухи вместе с ребятишками, все как одна в светлых платочках, с бумажными букетами и корзинками, в которых лежали белые, похожие на грибы-дождевички, крашенные яйца, сумками, полными собственной стряпни сладких пирожков печений и купленных сладостей: конфет, подушечек кусочков пиленого сахара, ирисок – все для поминания. Так в эти советские годы соединились у нас в одно Пасха и поминальный день. Местом христосования стало кладбище.

«Христос воскресе! Воистину воскресе!» Весело было выкрикивать эти слова, смысл которых, мы, дети, толком и не понимали. Подходят односельчане друг к другу, протягивая поминальные гостинцы.

– Поминай моего Петра!

– Мою Наталью помяни.

– Поминайте младенца нашего упокоенного Ванечку.

Это слышится со всех сторон, люди протягивают друг другу поминальное: ватрушки, булочки, курники, каральки, детям конфетки и обязательно пасхальное яичко к ним. Особенно все старались дать поминальный гостинец детям. Со словами «Царствие Небесное!» мы брали протянутые конфеты, наевшись, набирали полные карманы. Яички несли домой, потому что на кладбище биться ими нам не разрешали, а это мы любили больше всего.

Нынешнее пасхальное утро было свежо и темно от туч, лужи подморозило тоненьким белым ледком. Но к одиннадцати часам на небе появились голубые прогалины и враз солнце победило тьму, вырвалось на свободу. Утро переросло в ветреный, но солнечный полдень. Народ потянулся на улицу.

По каждой деревенской улице тек ручеек людей, вливаясь за деревней в одну общую реку. Там была песчаная дорога, местами подсохшая и обрамленная по краям молодой травой. Дорога вела по взгорку к широкой возвышенности, где и располагалось кладбище. Мы с братом и соседскими ребятишками шли сразу за матерью и отцом, нагруженными инвентарем и узлом с поминальным. Я несла маленький саженец сибирской вишни, отцу вздумалось посадить его на могиле деда, который всем внукам, а их было больше десятка, стал во время войны заместо отца. Отец нес инвентарь, я этот саженец, а семилетний брат собственную лопату. Непривычно молчалива была нынче наша процессия.

– В войну-то они Бога испужались, а теперь по новой гоньба начинается! – вдруг взвизгнула Соня Карепчева. Белое бельмо на ее левом глазу блеснуло, как бледное солнце под коркой льда.

– Бычий глаз, навязался на нашу голову!

– Шляпа в заломах, а в голове солома! – поддержали Соню другие женщины.

– Тише ты, неймется вам, бабам! – прикрикнул дядя Василий, брат Сони, идущий позади нее.

Карепчиха резко повернулась к нему и, попятившись, крикнула:

– Гляньте! Гляньте все, Настенька идет!

Гляньте! Гляньте все, Настенька идет

Я оглянулся. И впрямь, запрещенная председателем Настасья догоняла нашу процессию. Она шла твердым крепким шагом, такая же, как всегда, только голова ее была покрыта темно-красного цвета платом. На спине – что-то типа узла или котомки, почти пустой. Да и что ей было нести? Обгоревшую Библию да икону, чей лик был наглухо запаян расплавившимся металлом оклада. В правой руке держала она Крест, темное Распятие, которого я никогда раньше не видела и тогда даже не поняла, что это. А в левой, прижав к себе, несла темно-красное яичко, носик которого выглядывал из зажатой ладони. Догнав процессию, она пошла от нее справа, громко запев «божественное». Я впервые внимательно вслушивалась в пение, но различила лишь некоторые знакомые слова: «воскресе»… «из мертвых»… «смертью смерть»… «живот даровав»… Каждое из этих слов было мне понятно, и в то же время я ничего не поняла. Особенно удивило «живот даровав». «Это как можно живот даровать?» – подумала я.

– Русь святая идет! – воскликнула бабушка Елена Смотрова и зарыдала, не слушая увещеваний окружающих. – Не оставила нас без утешения…

Настасья обошла всю процессию и, встав впереди на возвышении, повернулась к нам.

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе! – отвечала и моя мать. В глазах ее, при полуденном солнце совершенно голубых, Настасья называла этот цвет «богородичным», отражалась та радость, какую испытывает человек при самой сокровенной встрече. И все стали повторять:

– Воистину воскресе! Воистину воскресе!

– Настя, не уходи от нас. Мы тебе найдем, где жить. Избу отстроим, – плача, сказала Соня Карепчева.

– Видно, оставить мне это место надо. К сестрам пойду.

Непонятно было, о каких сестрах идет речь. У Настасьи никого родных в деревне не было.

Настасья снова запела божественное, направляясь к кладбищу. И все шли за ней.

Мистика, Божье возмездие или случайное совпадение? На следующий день деревню обошла весть, которая потрясла народ не меньше, чем запрет Пасхи: председатель умер!

Утром дед Тучков, как всегда, пришел в контору, долго растапливал печку щепой, растопив, вскипятил чайник. Держа трубку в зубах, а стакан чая в руках, он вошел в кабинет Николая Семеновича и выронил трубку прямо в стакан. Тот лежал на полу посреди кабинета. Мутные глаза его недовольно смотрели вверх, хотя он ничего не мог там видеть, потому что был мертв. Как потом узнали сельчане, Николай Семенович умер от разрыва сердца

Фото: Анатолий Максимов

В 1969 году мы переехали с Алтая в Камышин на Волге. Я очень скучала по своей деревне, как, впрочем, и вся наша семья. Часто мы с мамой разговаривали о своих односельчанах, то одного, то другого вспомним. Как-то заговорили про Настасью. Я, комсомолка, почти с осуждением спрашивала: зачем она крестила детей, ведь это нельзя было? И для чего подвергала младенца этому устаревшему таинству? Почему на кладбище пела? И откуда она знала, как лечить?

Мама ответила лишь на последний вопрос. Как-то мама спросила Настасью:

– И как это ты, Настюра, чужих покойников прибираешь – обмываешь, причесываешь, челюсть подвязываешь, глаза придавливаешь? Я бы от страха сама умерла.

Настасья слушала ее и улыбалась.

– И крови не боишься! – продолжала мама.

– Я с войны ни крови, ни мертвецов не боюсь. Я ж медсестрой была.

Оказалось, Настасья в войну работала в госпитале, куда эшелонами доставляли раненых. Госпитальные сестры ездили за ними, делали по несколько рейсов в любое время суток, когда приходил эшелон. Привозили, выгружали всех в санпропускник и, укладывая на полок, мыли в бане. Когда мыли, то раненые лежали и от радости, что моются в бане после длительного пути, кряхтели от удовольствия. Тетя Настя рассказывала, что сестры мыли раненых в трусах и лифчиках, ведь в бане жар такой, что одежда обожгла бы тело.

– Ох, мнеченьки! Да они, должно быть, скабрезничали!

– Нет, – отвечала Настасья маме. – Никто.

И потом рассказала маме одну историю. В 1941 году в госпиталь шел такой поток раненых, что оперировали сутками. Ноги немели, руки отказывались действовать, спали на ходу. Однажды ночью она вышла из операционной подышать свежим воздухом, а стоять нет сил. Настасья зашла в первую попавшуюся палатку и рухнула, уснула. Ее искали, звали – нет нигде. Вышла воздухом подышать и пропала. А оказалось она в «мертвецкой» улеглась. Проснулась, осмотрелась, лежат мальчики, молодые мужчины, умершие от ран, лица у них такие спокойные, вольные, как небушко в ясный день. Настасья Царствия Небесного каждому пожелала и побежала в хирургическую.

– Рассказала она мне это и смеется, подруженька моя, – нежно вспомнила мама. – Знаешь ли, ведь Настена видела Варшаву, Прагу, Берлин. Говорила, Прага шибко красивый город – как из сказки!

– А помнишь, как тогда, на Пасху, Настасья с крестом шла, а бабушка Смотрова крикнула: «Святая Русь идет!»? Помнишь, мам?

– Как забудешь. И правда, святая Русь. Настасья, святая Русь.

Размер пожертвования: рублей Пожертвовать
Комментарии
Написать комментарий

Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.

Введите текст с картинки:

CAPTCHA
Отправить