О природе горя, границах терапии и духовном поиске

Как не перепутать духовный кризис с психическим расстройством, где пролегает граница между пастырским окормлением и психотерапией и как уберечь душу в моменты тяжелых жизненных потрясений? Об этом говорим с Владимиром Михайловым, специалистом по кризисному психологическому консультированию.

1 (66).jpg
Владимир Михайлов. Фото: institute-ppt.ru

– Владимир Александрович, в каких областях Вы нашли применение своей профессии?

– Исторически сложилось так, что моя работа психологом была связана с кризисными направлениями: телефон неотложной психологической помощи, детский ожоговый центр, работа с волонтерами, которые посещают хосписы. 

– Также у Вас еще и преподавательская деятельность?

– Да, я преподаю психологию в православном Свято-Тихоновском Богословском институте для будущих священников.

Что делать в первые часы?

– Владимир Александрович, человек узнает о трагедии друга. Какова естественная реакция нашей психики в этот момент и что заставляет нас говорить глупости вроде «все будет хорошо» или «время лечит»?

– Когда человек переживает первые часы, а может быть, и дни после того, как узнал об утрате, он нуждается не столько в психологической, сколько в человеческой поддержке. Например, это может быть кружка горячего чая, плед или, если это уместно, взять за руку. Или помощь с бытовыми задачами – документы, справки, звонки. 

– Чего делать категорически нельзя? Назовите топ-3 токсичных или разрушительных действий/фраз, которые люди по незнанию совершают/говорят из лучших побуждений.

– Было одно исследование, в котором у людей, переживших утрату, брали интервью. Их спрашивали, что их больше всего поддерживало, а что – нет. Худшей они признали фразу: «Я знаю, каково тебе сейчас». Ведь горе каждого уникально. На втором месте – фразы, призывающие прекратить горевание: «не плачь», «возьми себя в руки», то есть «перестань отчаиваться и вернись к жизни». Сама по себе идея хорошая, но трудность в том, что процесс горевания не подвластен волевым усилиям. Это не просто «поломка» психики, а очень важный смыслопорождающий процесс. Этот путь должен быть пройден, чтобы человек вернулся к жизни, наполненной новым смыслом.

И третья ошибка – это директивные непрошеные советы: «тебе надо развеяться» или «займись лучше делом». Такие слова часто воспринимаются очень болезненно. 

«Язык боли»

– Как научиться выдерживать паузы и тяжелую тишину, когда кажется, что нужно срочно заполнить ее разговорами?

– Это большая трудность и для многих специалистов. Зачастую она возникает от того, что мы воспринимаем молчание как пустоту, которую нужно чем-то заполнить. У митрополита Антония Сурожского есть замечательные размышления о глубине молчания: «Это… способность просто сидеть рядом с кем-то, ничего не говоря, ничего не делая. Не просто сидеть и бездумно смотреть по сторонам, думая: посижу полчаса – и дело сделано. И не сидеть с набожным видом: мол, я молюсь за моего пациента. Это умение просто сидеть и погружаться в глубину – в глубину сочувствия, сострадания – показывает, что речи не нужны, что за вас говорит само ваше присутствие».

2 (72).jpg
Фото: institute-ppt.ru

– Существуют ли безопасные вопросы, которые помогают человеку выразить боль, а не закрыться от нее?

– Для начала можно задать простой уточняющий вопрос: «Хочешь ли ты поговорить о том, что случилось, или нет?» Если человек готов говорить об утрате, можно спросить: «Как ты?», «Как ты сейчас?», «Как ты справляешься?»

– Горе часто сопровождается агрессией или самобичеванием. Как реагировать, если друг срывается на вас или говорит несправедливые вещи?

– Первая идея в том, что агрессия – это естественный этап горевания. Такой взгляд позволяет не реагировать на нее буквально. И вторая мысль – это понимание, что реальный адресат этой агрессии не я. А я – лишь свидетель того состояния, которое охватило человека. Тогда можно найти свое место рядом. Просто помолчать и отозваться: как жаль, что не удалось спасти, что не успели, не поняли.

– Вы работали с волонтерами хосписов и знаете про выгорание. Как обычному человеку поддерживать друга в долгосрочной перспективе (неделя, месяц, год после трагедии), когда все остальные уже разошлись?

– Я бы, наверное, не стал говорить, что мне надо год «поддерживать» человека, иначе я могу ощутить себя неким атлантом, который держит на своих плечах небо. Скорее, это возможность просто быть с ним этот год. Если мы друзья – дружить. Если близкие – общаться, созваниваться, видеться. Утрата не линейна, она переживается волнами. И когда волна отступает, я готов говорить с ним о жизни, о бытовых делах. А когда волна вновь накрывает, я готов снова быть с ним: в его печали или в его согревающих воспоминаниях о близком человеке. Но при этом мы не пытаемся его вылечить или спасти, потому что горевание – это глубоко естественный для человека процесс.

Мы не пытаемся вылечить или спасти, потому что горевание – это естественный для человека процесс

– Когда понимание «я просто друг» должно смениться на «срочно нужны специалисты» (психиатр, кризисный психотерапевт)? Как это распознать?

– Есть такое понятие, как патологическое горевание. Это состояние, когда процесс горя по какой-то причине не идет своим естественным путем: стопорится, замирает или ходит по кругу. Внешне это может выражаться в том, что нарушается сон, пропадает аппетит, человек страдает от перепадов настроения или полной эмоциональной замороженности. Особенно опасно, если у человека появляются мысли уйти из жизни. В таком случае жизнь горюющего в бытовом или профессиональном плане разрушается. Мама больше не может быть мамой, бухгалтер не может работать бухгалтером. При суицидальных мыслях реагировать нужно сразу, решая вопрос о возможной госпитализации. Если это просто депрессивное состояние, необходимо различить: это здоровая фаза горя или человек ушел в клиническую депрессию и не может из нее самостоятельно выбраться. Именно в таких случаях мы привлекаем профильного специалиста.

«А что с нами?»

– Как не забрать чужую боль себе? Где проходит граница между сопереживанием и разделением травмы?

– Это очень важный вопрос. Особенно он касается специалистов, которые постоянно сталкиваются с переживанием утраты. Здесь важно «оставаться на берегу», то есть не проваливаться в поток переживания. Это не ситуация, когда «я чувствую то, что чувствует горюющий человек»: он в отчаянии – и я в отчаянии, он в негодовании – и я в негодовании. Необходимо избегать слияния с горюющим, когда «его утрата равна моей утрате». Это способность не становиться этим человеком, а оставаться рядом с ним: прикоснуться к его боли, но при этом стоять на твердой почве, чтобы не получилось, что теперь в помощи нуждаются уже двое. Этому навыку профессионалов обучают специально. Быть рядом. Мы не можем пережить горе за другого человека, но можем быть спутником – идти с ним рядом.

На стыке науки и веры. Понимающая психотерапия и христианство

– Владимир Александрович, Вы преподаете в ПСТБИ и в своей практике опираетесь на метод понимающей психотерапии Федора Василюка. Почему именно это научное направление так органично легло на христианское мировоззрение?

– Это замечательный вопрос. Мой учитель, Федор Ефимович Василюк, был блестящим ученым, теоретиком и практиком. Ему удалось создать собственный терапевтический подход, глубоко укорененный в нашей научной психологической школе и соединяющий экзистенциально-гуманистические идеи с христианским взглядом на человека. Будучи глубоко верующим человеком, он стремился облечь свое понимание страдающей души в строгую научную форму. Так появились понимающая и, как ее дальнейшее развитие, синергийная психотерапия. В их основе лежит работа с евангельской триадой: Путь, Жизнь и Истина. Когда человек приходит с ощущением, что сбился с пути, терапевт помогает ему этот путь обрести. Когда есть потеря витальности и подавленность, мы ищем способ вернуть человеку вкус к жизни. А когда есть переживание ложности, «эрзаца» жизни, терапия помогает вернуть человеку ощущение подлинности его бытия. Иоанн Креститель, цитируя пророка Исаию, сказал о себе: «Я глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу» (Ин. 1: 23; Ис. 40: 3). В каком-то смысле наша скромная задача – убирать с этого пути психологические препятствия: «камни, ямы и заросли» в виде невротических страхов и защит, чтобы путь к Богу стал прямым. А дальше вступает действие благодати: человек получает возможность воспринять помощь Церкви, таинств и священника, чтобы двинуться дальше, ввысь.

3 (57).jpg Федор Ефимович Василюк. Фото: pk.mgppu.ru

– Существуют ли безопасные вопросы, которые помогают человеку выразить боль, а не закрыться от нее?

– Мне проще работать с православными людьми: здесь есть родство языка, культурное взаимопонимание, порой с полуслова, ведь у нас близкий жизненный и духовный опыт. Несомненное достоинство верующего человека – это способность к внутренней работе, сама идея внутреннего делания, будь то борьба со страстями или подготовка к исповеди. Эта аскетическая установка очень близка к терапевтической работе над собой. Есть глубокое понимание, что душа нуждается в уходе: в этом «саду» что-то нужно полить, что-то подрезать или пересадить.

Но есть и еще одна важная способность – размыкаться. Размыкать замкнутую пару «клиент – терапевт» и открывать это пространство для действия Бога. Это уникальная возможность, которая есть не в каждом разговоре. Иногда мы доходим до того, что можем помолиться вместе, или просто начинаем встречу с молитвы. Это сразу вводит все дальнейшее общение в другое измерение.

– Как психотерапевту соблюсти баланс: оставаться профессионалом, не скатываясь в «проповедь», но при этом сохранять христианскую идентичность в процессе консультирования?

– Верующие психотерапевты решают этот вопрос по-разному. Кто-то буквально берет на себя роль катехизатора. Кто-то молится перед встречей или внутренне обращается к Богу во время самой консультации. Но ценности терапевта так или иначе передаются клиенту, независимо от того, озвучивает их специалист напрямую или нет. Здесь работает известный принцип: «с кем поведешься, от того и наберешься». Даже если не говорить прямо: «Идите в церковь и исповедуйтесь», это влияние все равно ощущается.

Психолог и священник. Разделение границ

– Многие верующие люди до сих пор боятся идти к психологам, считая, что все ответы есть в Евангелии и у духовника. Где, на Ваш взгляд, заканчивается зона ответственности священника и начинается работа психотерапевта?

– Это очень интересный вопрос, на который разные священники отвечают по-разному. Некоторые не рекомендуют обращаться к психологам, и я их понимаю. Особенно если речь идет о светских специалистах. Ведь ценности психолога так или иначе передаются клиенту. Если у терапевта нет понятия о грехе и он, например, считает, что измена может «освежить» брак, это действительно может привести человека к падению или уходу из Церкви. В этом смысле риск абсолютно реален, поэтому хорошо, когда формируется команда: есть проверенные психологи и психиатры, к которым священники могут спокойно направлять людей. Если у человека серьезное психическое нарушение, он нуждается в комплексной помощи: и в медикаментозном сопровождении, и в психологической поддержке, и в духовном окормлении. Это разные, но взаимодополняющие сферы.

Если у терапевта нет понятия о грехе, это может привести человека к падению или уходу из Церкви

Я как психолог внутренне притормаживаю, когда понимаю, что мы подошли к сугубо духовным вопросам. Я могу прямо сказать клиенту: этот вопрос – уже не моя епархия, его нужно адресовать священнику. Здесь требуются смирение и способность признавать свои профессиональные ограничения. Это бывает трудно, потому что иногда возникает иллюзия всемогущества: мол, этому я помог, и этому помогу… 

Приведу пример. Федор Ефимович Василюк в свое время встречался с владыкой Антонием Сурожским. У владыки была прихожанка со страхом полетов, и он сразу отправил ее к Федору Ефимовичу. Тот провел с ней консультацию, и она смогла полететь. 

– Как человеку понять, что его уныние – это духовный кризис (грех), требующий исповеди, или все же клиническая депрессия, требующая помощи психолога и, возможно, психиатра?

– Я думаю, что человек устроен настолько сложно, что подходить к нему можно по-разному и при этом достигать результатов. Но здесь ключевую роль играет компетентность специалиста и, прежде всего, его насмотренность. Именно поэтому в ПСТБИ существует курс пастырской психиатрии. Будущие священники посещают психиатрические отделения: им показывают пациентов с установленными диагнозами, они проводят с ними интервью и своими глазами видят характерный клинический портрет. Соответственно, здесь важно именно взаимодействие священника и врача-психиатра. Хорошо, когда работает команда верующих специалистов, где каждый четко видит границы своей компетенции и свои пределы.

– Мы уже коснулись данной темы, но я хотела бы уточнить: сотрудничаете ли Вы со священниками в своей практике? Бывают ли случаи, когда Вы направляете клиента к духовному отцу, и наоборот – когда батюшка отправляет прихожанина к Вам?

– Да, сотрудничаю. И я направляю к священникам, и священники направляют ко мне. Особенно те, кто меня знают лично, понимают, что я за человек, насколько можно доверять. Порой направляют бывшие студенты, а теперь уже рукоположенные священники. И наоборот: если я вижу такую возможность и понимаю, что это будет полезно для человека, я не просто говорю абстрактно: «Сходите к священнику» или «Найдите психиатра», а даю конкретную рекомендацию: «Есть такой отец Александр, вот телефон, я его уже предупредил». Передаю из рук в руки. Это работает гораздо лучше. В завершение нашей беседы хочется подчеркнуть: истинное понимание человека невозможно без бережного отношения к его духовной сути.

4 (34).jpg

– Владимир Александрович, Ваш опыт доказывает, что научная психотерапия – это не враг веры, а ценнейший инструмент, способный исцелять душевные раны и помогать обрести внутренний мир. Профессионализм, умноженный на христианскую любовь и огромный опыт кризисной помощи, позволяет создавать ту самую безопасную среду, в которой терапия становится сотворчеством и сопереживанием в самом высоком смысле этого слова. Если попытаться сжать Ваш многолетний опыт в один главный совет для человека, который прямо сейчас едет к другу, переживающему тяжелую утрату, – что бы Вы ему сказали?

– Я бы предложил этому человеку задать себе серьезный вопрос: готов ли я действительно найти физические, душевные силы для того, чтобы часть своей жизни посвятить близкому человеку, всерьез, целиком обратиться к нему и разделить его горе? Если внутренний ответ «да», тогда нужно сделать этот шаг и дальше быть рядом столько, сколько это необходимо. 

– Спасибо за этот разговор. Берегите друг друга, и пусть поводов для такой помощи в нашей жизни будет как можно меньше.

Беседовала Ирина Василевич

Владимир Михайлов 12 ноября 2026
Размер пожертвования: рублей Пожертвовать
Комментарии
Написать комментарий

Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.

Введите текст с картинки:

CAPTCHA
Отправить