Потерянные грехи и другие рассказы
Интересные, добрые, поучительные, а порой и смешные истории об обычных людях, которые идут по жизни с Богом.
Приедь ко мне, приими от меня исповедь +АУДИО
Вчера мы праздновали память батюшки Николая Гурьянова, а сегодня именины у не так давно почившего отца Нила (Григорьева), Старчишки из «Несвятых святых». Это ранее не публиковавшееся его слово. Также предлагаем нашим читателям услышать саму запись телефонной беседы.
Беседа с иером. Нилом (Григорьевым) о протоиерее Николае Гурьянове. (Продолжительность 00:29:07 мин, размер 27 Мб)
Update Required To play the media you will need to either update your browser to a recent version or update your Flash plugin.
Познакомился с отцом Николаем в то же время, что и с отцом Иваном (архимандритом Иоанном (Крестьянкиным) – прим. ред), в восьмидесятом году. Вот он почему-то – ну, не почему-то – он знал уже, видел меня, то есть сразу назвал меня батюшкой.
– Батюшка, батюшка! – говорит. – Давай проходи в гости. Вот чайку попей со мной.
Ну, вот мы… это самое… Он так зазвал меня к себе туда в келью, то есть в домик в гости. Вот у него был самоварчик такой – ну, не то чтобы самовар классический, нет, электрический самовар был у него. Он наливает туда водичку, кипятит ее и заваривает чай. И, это самое, наливает чаек, сахар сыплет, говорит:
– Тебе, батюшка, сколько?
Я говорю:
– Да, батюшка… Так я же это… Не батюшка. Я, это самое… Вон сторожем работаю у отца Пантелеимона в сторожке.
– Ну, батюшка-батюшка. Ты не перечь со мною. Сколько тебе кусочков сахарку на эту чашку?
Говорю:
– Ну, пару кусочков.
Ну, где два, там еще два будет – четыре кусочка. Чай-то сладкий.
Смотрит:
– Ну что, сладкий чаек?
– Сладкий, батюшка… Но я такой не пью.
Это самое…
– Ну так вылей его тогда!
– Нет, зачем вылей. За благодать вашу я его выпью. Пусть он хоть будет со змеиным ядом.
Он так засмеялся.
– Да… Яду-то ты, видать, попил тоже хорошо. Ну, ладно, давай пей чай.
Разбавил мне еще, покрепче налил.
– Ну, теперь не сладкий?
– Нет, теперь не сладкий.
Ну и вот, сидим, это самое… Разговариваем. Смотрит. Одновременно выспрашивает: как, что, где, как… Как жил, где работал. Да чего ты хочешь?
– Да я ничё не хочу. Я хочу, чтобы это самое… В монастырь попасть. И чтобы постриг совершить. Монахом хочу помереть.
– Да, – говорит. – А зачем помирать? Помирать не надо. Тебе еще рано помирать.
– Ну, значит, сколько проживу, столько проживу, но хочу прожить монахом.
Сколько проживу, столько проживу, но хочу прожить монахом
– Ну, ладно, монахом тебе еще рано. Что говорить-то на эту тему. Ты еще слишком мирской человек. Ладно, приезжай после с отцом Пантелеимоном. Поедете в Печоры. Приезжай и после с отцом Пантелеимоном вместе. А еще там есть… Недалеко от тебя живет отец Борис. Вот с отцом Борисом приезжайте. Я вас обоих приму. С радостью.
Но… Ладно. И таким образом мы с отцом Пантелеимоном были у него. Он просил все… А Пантелеимон удивлялся: как это? Зачем это он у тебя все просит благословения? Ну, кто его знает. Это старец. Спроси у него – зачем он так делает? Но ни он, ни я у него не осмелились выпытывать дальше. Так оно же это… Оказалось пророческим его обращение. Приезжает какой-то там этот самый мальчишка… В гражданской одежде и во всем таком. А старец просит у него благословения.
– Благослови.
Как это так? Даже не знаю, как это благословляют старца. Видел, как благословляют священники. Меня самого сколько раз благословляли – сотни раз. Но чтоб мне благословлять кого-то… Это, конечно… У меня это в мозгах не укладывалось.
– Нет, благослови.
Берет меня за правую руку.
– Сложи крестное знамение на пальцах.
Ну, складываешь крестное знамение, а он моей рукой благословляет себя. Сам себя благословляет.
– Ну вот ты меня благословил. Понял, как благословлять?
– Понял, батюшка.
– Ну всё.
Ха-ха-ха-ха-ха.
Мы с отцом Борисом Николаевым приезжали к нему.
сомолитвенник отца Николая
Но это такой удивительный старец. Настолько удивительный, что действительно, вот это самое... Его проницательность, его проникновенность в сакральный мир, в сакральные сферы была не менее острой, чем у отца Иоанна (Крестьянкина).
Отец Иоанн (Крестьянкин) иногда и юродствовал. Может, съюродствовать что-нибудь такое. Но он знал, с кем можно съюродствовать. Отец Николай тоже мог юродствовать. Тоже мог что-нибудь такое сказать. После смотрит, допытывается: понял ты его или нет? Если понял, дальше будет говорить что-нибудь. Не понял, значит, всё – он молчит дальше, уже ничего никому не говорит. Со старцами общение, конечно, интересное. Но оно трудоемкое. Все время надо держать ухо навостре. И ухо навостре, и все время надо думать: к чему и как он говорит. И все время нужно, это самое, напоминать себе практически каждое его слово и каждое его выражение лица. Нужно запоминать – обязательно запоминать, когда ты беседуешь со старцем. Ну хотя сейчас уже старцев нет и не будет уже, скорее всего. Старцев не будет. Это точно – не будет. Как отец Николай говорил:
– Вот я уйду, после меня старцев не будет, и не ищите их. Потому что будете сами себе старцами. Таких старцев, как Иван и я, говорит, больше не будет. Не обманывайтесь только. Не попадитесь на удочку каким-нибудь молодым аферистам.
Ну, вот так приглядываешься к людям на улице. Но со своих семидесяти лет уже видно человека, все равно человека видно. Как бы он там ни скрывал чего словесами, ни отгораживался, все равно человека видно. Чего бы там ни приукрашал, все равно видно человека, что человек или же находится в состоянии, это самое, самообольщения, или что-то человек выгадывает, что-то хочет. И в течение беседы всё это проявляется. Ему говоришь, это самое: этого у тебя не будет ничего, этого не будет… Так они начинают тебя уже считать за старца. Да какой я старец? Чего? Вы опомнитесь, человече. Какие мы старцы? Мы старики. Просто опытные по жизни старики.
Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). otetsioann.ru
|
Старец! Ты знаешь, что это такое? Да не знаешь ты ничего о старцах. Старец – это облагодатствованный благодатию Божией, специальной благодатью для служения людям. Старец живет уже не для себя, а для людей. Как преподобный Серафим. Он принимал людей до последнего изнеможения сил, а принимал – жалко ему было бабок этих старых, стариков было жалко, толпы, – что они приходили к нему за тридевять земель, пешком ходили, измучившись. Вот он и принимал их таких голодных, холодных. Сухариков им давал. Они сухарики пожуют-пожуют с водичкой, и глядишь – сытость: голод от них отходит. Вот это старцы, да, были, благодатию Божией старцы. А не своими силами говорили, действовали – силами Божества говорили, действовали. Бога. Господа. А мы-то чего – обыкновенные смертные люди, грехами обремененные. Видим жизнь сквозь свою греховность. Какие-то грехи мы проходили там, внутренние борения проходили, и из того, что мы проходили, мы и делаем оценки по другим людям. Но это не благодатно. Это не благодать. Это опыт просто. Жизненный опыт говорит в нас. Вот поэтому старец и говорил:
– Будьте сами себе старцами. А на нас уже не зрите – мы ушли.
Но действительно так оно и есть. Я вот был в Донском монастыре, в Даниловом монастыре, в Оптиной пустыни был, – там, это самое, – в Шамордино съездил, посмотрел там, как бабки живут. Но это самое… В Оптиной пустыни мне вообще не понравилось. Вот…
Ну а старцев таких, как в Печорах, я уже больше не видел. И сама, и сама не верь, что какой-то появился. Не верь. И не будет уже. Всё. А почему не будет, потому что послушников нет. Старец тогда жив, когда есть послушники. А если его не слушает никто… На свой взгляд, по своей воле, выгоде – значит, это уже не послушники. Ну вот, мать. Вот таким образом.
Иеромонах Нил с иеродиаконом Даниилом (Сикоевым)
|
Ну а у отца Николая я частенько бывал.
– Ну, чё еще о батюшке Николае помнится?
– Ну, так это… Там много было. Я как-то приезжаю, у него была Рафаила послушница, она встречает с пристани. Говорит:
– Батюшка, идите, идите скорее. Батюшка вас ждет.
– Откуда он ждет меня? Я же не сообщал ничего.
Ну, я на катере приехал. Да батюшка видел, что…
– Он с утра уже беспокоится, как вы приедете, придете.
Пришли мы.
– А-а, батюшка, я тебя с утра жду.
– Как это ты меня сутра ждешь?
Ха-ха-ха-ха, – засмеялся.
– Доживешь, – говорит, – до моих лет, и ты будешь знать, что к тебе кто-то едет. И имя будешь знать. Ха-ха-ха-ха.
Ну, посмеялись. Пошутили. Посмеялись. После как-то я зимой у него там ночевал. Ну, пурга поднялась такая… Он меня не пустил. А там надо было по льду около 10 километров идти. Батюшка не пустил:
– Нет, я тебя не пускаю домой. А, это самое, ложись здесь у меня спи.
Вот… Ну, у него… Да раза, три я так ночевал у него там. Но зато как ни проснешься, он сидит, вычитывает книги свои. Октоих, службы вычитывал. Псалтирь суточную вычитывал. Да… Евангелие. Он молодец, конечно. Свет такой притушенный сделал.
Как ни проснешься, он сидит, вычитывает книги свои: Октоих, Псалтирь, Евангелие
А как-то проснулся, говорю:
– Батюшка, вы глаза-то испортите.
– Не. Глаз уже и так-то нету.
– А чё там?
– Там портить уже нечего. Я так немножко вижу, конечно. Но в основном-то я… наизусть все это знаю. Мне только-только, как хромому, немножко костыльком так чуть помочь. А так я знаю все эти тексты. Поэтому мне света этого хватает.
– Ну да…
Или там это… стихотворения свои читает иногда. Состояние такое бывает у него благодатное. Стихотворение свои читает иногда, на фисгармонии себе подыгрывает там, поет. Ну да. Вот такая жизнь у старца. Слух у него был идеальный. Кстати, как и у отца Бориса. У отца Бориса слух просто идеальный. Слышал ошибки. Слышал. Там хор поет, это самое, в соборе, допустим. Или я его возил в Псково-Печерский монастырь. Он слепой был, конечно. Пришел ко мне, говорит:
– Отец, свози меня в монастырь. Хочу в монастыре побывать.
– Ну, поехали.
Псково-Печерский монастырь. pechori.ru
|
Ну и вот, это самое… Там мирской хор поет под управлением Любови Борисовны. Я рядом стою. А после братский хор запел. Он совсем замолчал.
– А чё ты, бать? – после службы. Ну, уже мы из монастыря выезжаем. – Когда Любовь Борисовна регентовала, ты подпевал.
– Она очень хорошо регентовала, она талантливый регент.
– А братский хор?
– А братский хор – их надо разгонять всех, палкой бить, чтобы они научились сначала петь, голоса подавать. Они не пели, они выли, как собаки.
Ха-ха-ха-ха-ха.
Ну, вот таким образом. Отец Борис – профессионал русского церковного пения, знаток знаменного распева, знаток крюков древних, это самое, знаток партесного пения. Хороший профессионал был. И регент замечательный. Но вот так он характеризовал братское исполнение службы. Братию надо гонять и гонять, чтобы они спелись.
– Да ты их до смерти, – говорю, – загоняешь.
– Нет, ну до смерти-то зачем. Надо как-то научить их. Там учить, – говорит, – некому.
– Да а кто там будет их учить? Дубина наместника только их научит.
Ха-ха-ха-ха-ха.
Вот… Вот таким образом. Вот. Да.
Отец Николай… В последний раз я его видел, он просил, говорит:
– Батюшка, вот когда тебя сделают монахом, приедь ко мне, приими от меня исповедь. Хочу, чтобы ты как иеромонах меня разрешил.
Отец Николай Гурьянов за три месяца до кончины. talabsk.ru
|
Он-то умер, это самое, раньше. А в 2008 году меня постригли в монашество. Ну и вот я мечтаю все зимой как-нибудь съездить туда на машинке, прочитать ему на могилке разрешительную молитву. Или летом, может быть. Сходить к нему на молитву там. Хотя бы разрешительную молитву, это самое, прочитать. Перекрестить могилку. Там и мама его лежит рядом. Там мать его похоронена, Мария. И отец Николай. Отец Николай оттуда и родом, он местный практически. Я там был у него на родине. С отцом Олегом Тэором мы ходили туда. Там были две церкви раньше. Одна церковь – старинная, древняя – была превращена в МТС у них. А второй храм – московского стиля архитектура, – там служба сейчас есть, служат в том храме. Ну как там дальше, не знаю, конечно…
Я мечтаю съездить туда, прочитать ему на могилке разрешительную молитву…
– А никакие его наставления не помнятся? Отца Николая…
– А не-е. А он и не любил. Особенно когда мы приезжали с отцом Никитой, он эту немощь отца Никиты видел… А мне-то тоже говорил. Отцу Никите говорил: батюшка, ты бросай свои забавы, брось эту немощь свою. Ты здоровый, ты можешь без этого обойтись. А мне так сказал – посмотрел:
– А у тебя, батюшка, чтоб в келье даже пустых бутылок не было. Вообще никаких бутылок. Никакого спиртного. Даже лекарства на спиртной основе не потребляй.
Ну я так с тех пор и веду такой образ жизни. Я никаких, это самое, лекарств, нет, никаких, ничего такого. Водки тем более я не завожу дома. Кто-то привезет чё-то, она стоит-стоит, после случайно наткнешься, чтоб никого не заражать, возьму вылью в унитаз, смою, да и всё. Эти бутылки их. Чё-то у меня какая-то даже – слава Тебе, Господи! – к этому делу ненависть. Не то что ненависть, а небрежение. Какая-то брезгливость образовалась. Не могу даже смотреть на это дело. Противно, когда по городу проезжаешь, там стоит толпа мужиков, как раньше было, – у бочки: пиво… Там стоят, это самое, я их называю «синяки». Пьют пиво свое. Как-то так. Ну, неприятное зрелище. Неприятное. В любом случае. Неприятно на них смотреть, особенно на теток, на старух. Есть настолько опустившиеся бабки. Господи, помилуй! Ну как же ты помирать-то будешь, опустившись до такого низа? Ну вот таким образом с ними… Они просят там, плачут, просят. Да… Спаси их, Господи, всех! Там только молитва за них, больше ничего ты не сделаешь. Да…
Эта болезнь, конечно, она страшная болезнь. Сколько я встречал алкашей, сами по себе они освободиться от этой немощи не могут, лечили их, в психушки клали, это самое, над ними работали лекарствами, а всё равно бесполезно. Из больницы выходят и тут же начинают водку жрать. Как при Ельцине было, старики говорили, прямо на заводе колдуны работали – колдун и колдун, чтобы люди пили водку, чтобы им было не отойти от водки. Видимо, те сложа рук не сидят, что-то добавляют там в водку. Какой-то состав, что на утро им нужно обязательно, алкашам, опохмелиться. Я не знаю, раньше не опохмелялись, люди были здоровые. Я же помню послевоенное время, сталинские времена. Военнопленные, не военнопленные, а раненные наши, подранки, покупали, но они похмельем никогда не страдали в те 50-е годы.
Фото: valaam.ru
|
Полтавский свинопас, когда их убрал, в одну ночь собрал всех раненных подранков и свез на Соловки, на Соловках они помирали от холода, от голода. Это трагедия, конечно, была этих ребят. Без ног, без рук бывали там… Слепые – глаза им выжгли. Я помню этих подранков всех. В Москву их не пускали, в Питер не пускали – изуродованных солдат. Вот они у нас в этих выцветших гимнастерках, залатанных. Брюки галифе, в портянках. Летом они босые ходили, потому что обувки не было. К зиме там что-то люди собирали – кто рабочие ботинки даст, кто чего. Да я забыл уже год какой по приказу Хрущева, чтобы не позорить страну нищетой, раненных собрать всех и свезти в специальные места – Соловки, Валаам, в монастырские здания у преподобного Александра Свирского. Они же пенсий не получали, ничего. Ходили по домам, по квартирам – просили. Кто хлебушка даст, кто накормит просто. Мать у нас готовила суп заранее на троих, на четверых. Нас покормит, сама поест. После приходил дядя Федя, еще друг его. А вечером они уже не приходили. А после, помню, мы покушали, смотрю, а дяди Феди нет…
– А что, – говорю, – дяди Феди нет?
Она заплакала.
– Да он уже больше не придет.
– А что, помер?
– Нет, они все живые. Но их всех уже нет, всё, забрали.
Вот с тех пор у меня такое стихийное отторжение советской власти началось, когда у нас всех раненных забрали.
Словечко грубое было, конечно, «самовар». Их в черные воронки не сажали. С лавочек их всех собрали, вывезли, и всё – больше их не видел никто. Женщины ездили, такие более активные, те, у кого детей не было, собирали посылочки, кто что мог им дать. И они ездили на Соловки, на Валаам ездили. Видели своих знакомых раненных, те плачут:
– Вот забрали нас, теперь здесь нам помирать придется.
Один дядька был, это самое, я помню, без рук, без ног. У него правая рука по локоть отрезана, а левой руки вообще не было, гангрена была, что ли. Но он мог смотреть, видеть, говорить мог. Но такой человеческий обрубок лежал – весь в бинтах, перебинтованный. Там еще и язвы трофические после операции были. Но он недолго прожил. Промучился месяца-два, – бабки рассказывали, – на Соловках помер. Там его где-то и похоронили. Так что Соловки – это не только такой остров монументальной памяти каких-то подвигов. Это еще и остров мучительный – мучений. Незаслуженных мучений. Мучений героев – защитников Отечества.
Соловки – это остров мучений. Незаслуженных мучений героев – защитников Отечества
С тех пор у меня стойкая ненависть сформировалась вообще к советской власти и к коммунистам как к носителям этой власти. Хотя коммунистов многих я знал и неплохих людей – особенно те старинные коммунисты, они неплохие были. Молодые коммунисты жрали живьем без всякого стыда, без всякой совести. Поэтому не зря им крах такой пришел, этим коммунякам. Конечно, все относительно, но зла-то принесли они много, над людьми поиздевались много.
– Ну, ладно, мать, я уже устал.
– Спаси Господи, отец Нил! Вам крепости и сил.
– Да, надо чаю готовить.
– Да, давайте подкрепляйтесь.
Ха-ха-ха-ха-ха.
– Чтоб радостно было.
– Ну, может, потеплее будет, на улочке посидим.
– Хорошо.
– До свидания. Спаси тебя Господи.
– До свидания.
– Ангела Хранителя тебе.
Беседовала Ольга Орлова
19 декабря 2024
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.