Свою четвертую беседу о «Добротолюбии» я озаглавил «Божественное и человеческое». В предыдущей части я говорил о духовной жизни как о путешествии и в конце упомянул о наивысшей точке этого пути – опыте непосредственного единения с Богом, о созерцании Бога, которое превосходит любые слова и образы, в котором мы просто живем в Боге, а Он – в нас. В «Добротолюбии» это часто называется «богословием» (θεολογία) – в подлинном и глубочайшем смысле этого слова как синонима молитвы. Теперь я хотел бы развить эту тему и сказать немного больше о понимании Бога в «Добротолюбии».
Мы могли бы назвать учение «Добротолюбия» о Боге антиномичным. Под антиномией я подразумеваю одновременное сосуществование двух истин, которые на первый взгляд, возможно, кажутся противоречивыми, но на самом деле являются одинаково необходимыми для понимания истины.
Говоря о Боге, «Добротолюбие» делает акцент на том, что Он одновременно «неизвестен, но познаваем», перефразируя слова апостола Павла о христианах (ср.: 2 Кор. 6: 9). Бог одновременно трансцендентен и имманентен миру. Бог для «Добротолюбия» – тайна, далеко превосходящая все познаваемое. Как говорит пророк Исаия: «Истинно Ты Бог Сокровенный» (Ис. 45: 15). И в то же время Бог ближе к нам, чем наше сердце, и присущ нам более, чем наше собственное дыхание. Бог превыше всякого бытия, и в то же время Он «везде сый и вся исполняяй».
Таким образом, «Добротолюбие» одновременно заостряет наше внимание на этих двух контрастных, антиномичных аспектах описания Бога: с одной стороны, на инаковости, а с другой – на близости к нам Вечного Бога. Бог превыше всего, и в то же время Он не удален от нас, Он ближе к нам, чем что-либо, что мы можем себе представить. Близость и инаковость идут рука об руку. И это совершенно ясно прослеживается в творениях разных авторов «Добротолюбия». Например, преподобный Максим Исповедник подчеркивает, что Бог «беспредельно простирается за границы всякого ведения всех знаний»[1], что Он пребывает «совершенно сокрытым»[2], «за пределами всякого ведения»[3] и воспринимается только верой. И в то же время преподобный Максим указывает на возможность обожения, единения с Богом. Он говорит, что святые в обожении достигают тождества с Богом по энергии[4]. Дерзновенная мысль!
Итак, мы должны помнить об обоих этих аспектах, если хотим войти в дух «Добротолюбия». Паскаль считал, что истина, как правило, зиждется на одновременном утверждении двух крайностей, а не на поиске бесцветного компромисса между ними. И именно таким образом «Добротолюбие» учит о Боге. А святитель Григорий Палама, в свою очередь, говорил, что это свойство истинного богослова: если он утверждает сначала одно, а потом высказывает другое, якобы противоречащее утверждение, при том, что оба они истинны. По словам кардинала Ньюмана, богословствовать – значит «то говорить, то умалчивать – ради позитивного эффекта»[5].
Так что «Добротолюбие» утверждает, что мы не знаем и не можем знать Бога, но в то же время мы знаем Его лучше, чем самих себя. Эти два утверждения должны находиться в балансе, если мы хотим понять чудо, понять парадокс Бога, Который вошел в тесные отношения с нами, людьми. Конечно, непознанный и непознаваемый Бог являет Себя наиболее полным образом через воплощение, в Личности нашего Господа Иисуса Христа. И я думаю, что «Добротолюбие» – это воистину христоцентричный труд.
Итак, антиномия – это базовый подход к тайне Бога. Вообще, само слово «тайна» достойно того, чтобы мы задумались о его значении. «Тайна» в правильном религиозном смысле – это не просто какая-то энигма, какой-то несобираемый пазл. «Тайна» – это что-то, что открывается нашему пониманию, но в то же время никогда не открывается вполне, потому что относится к самым глубинам Божественной реальности.
|
В «Добротолюбии» мы находим два способа описания этой тайны Божественного присутствия в мире: Его одновременной близости и инаковости. Один из них – подход преподобного Максима Исповедника, который говорит о Христе как о Логосе. Это греческое слово, которое не так просто перевести на английский язык. Λόγος означает «мысль», «разум» и в то же время «речь», «слово». Поэтому в английском переводе «Добротолюбия» мы сохранили греческое слово «логос». Конечно, в первую очередь для нас важно то, что Сам Христос называется Логосом в прологе Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1: 1). И дальше Иоанн продолжает, повествуя о воплощении Логоса: «И Слово стало плотию» (Ин. 1: 14).
Преподобный Максим Исповедник подхватывает и развивает эту идею о Боге (в первую очередь о Христе) как о Логосе. Он говорит, что Бог Сын, Божественный Логос, вложил Свои логосы (греч. λόγοι), то есть слова, некие внутренние принципы, во все творение. Λόγοι, которые имеют своим источником Божественный Логос, были вложены во все, что сотворил Господь. Значит, в сердце каждого творения – Божественная реальность. На этот счет есть одно высказывание, которое ранние христиане считали словами Самого Христа, хотя оно и не вошло в Евангелие: «Подними камень – и найдешь Меня; распили дерево – и Я там буду». То, что мы находим, когда поднимаем камень или распиливаем дерево, – это обитающие в них λόγοι, то есть внутренний принцип, или духовная природа, каждой вещи. Λόγοι, вложенные Божественным Логосом во все творение, – это, в первую очередь, то, что делает каждое творение самим собой, а во-вторых – то, что связывает это творение с Богом. Так что все объекты вокруг нас и, конечно же, все люди вокруг нас являются как бы окружающими нас логосами – словами, сказанными Божественным Словом, Божественным Логосом. Поэтому преподобный Максим подчеркивает, что Бог не где-то далеко, а напротив, очень близко. Бог одновременно и за пределами всего, и во всем.
Другой способ выражения той же самой истины, только несколько иначе – это введенное святителем Григорием Паламой различение между сущностью Бога и Его энергиями. Это очень важная мысль «Добротолюбия». Некоторые западные богословы неверно понимали это различение и нападали на Паламу и других православных авторов за то, что они проводят такое различение в Боге. Западные богословы утверждают, что это нарушает Божественную простоту, но православные не согласны с такой точкой зрения. В православном понимании паламитское богословие никак не противоречит Божественной простоте. Бог действительно Один, но в то же время Бог есть Троица. И одновременное утверждение единства и троичности не нарушает Божественную простоту! Поэтому мы можем утверждать, что Бог Один по Своей Божественной сущности, по Своей внутренней природе, но в то же время Он сообщает Себя миру в виде Своих энергий, или действий.
Это различение сущности и энергий в Боге напрямую восходит к раннехристианским святым отцам. Святитель Василий Великий в IV веке выразил это в классической форме, говоря, что по Своей сущности Бог непостижим, но нам открываются Его энергии. Итак, энергии – это присутствие Бога во всем, активация каждого творения, утверждение его истинной природы. Мир пронизан славой и величием Бога. И именно это хочет сказать святитель Григорий Палама, проводя такое различение между сущностью и энергией.
Энергии – это присутствие Бога во всем, активация каждого творения, утверждение его истинной природы
Мы знаем Бога, мы имеем истинное общение с Ним, и в то же время мы никогда не познаем Бога вполне, всегда останется что-то большее. И, хотя мы соединены с Богом, мы в то же время остаемся истинными личностями. Единение с Богом не разрушает нашу уникальную личную идентичность, но, напротив, парадоксальным образом только оно и оживляет ее. Христианская мистическая традиция не учит растворению в Боге в форме аннигиляции. Нет, наша личностность совершенствуется благодаря единению с Богом: чем ближе мы к Нему, тем более каждый из нас становится отчетливо и уникально самим собой. При этом, подчеркивая, что единение с Богом происходит без смешения и общение с Богом – без растворения, святитель Григорий настаивает на том, что сущность Бога всегда остается за пределами нашего понимания, всегда остается непознанной. Но все же мы знаем Бога в Его энергиях. А энергии – это не что-то, что Бог направляет на нас, но Сам Бог в действии.
Итак, говорим ли мы о Логосе и логосах, как это делает преподобный Максим Исповедник, или же о сущности и энергиях, как святитель Григорий Палама, в обоих случаях мы выражаем одну и ту же истину – что Бог одновременно запредельно выше всего сущего, но в то же время Он внутри нас самих. Близость и одновременно инаковость. «Добротолюбие» говорит нам: «Твой Бог (то, как ты сам себе представляешь Бога) слишком мал». Эта книга пробуждает в нас чувство удивления перед Богом. «Добротолюбие» также говорит: «Бог, которого ты придумал, слишком далеко». Оно хочет подчеркнуть, что Бог поистине внутри нас самих. Бог – сердце наших сердец. И без этого Божественного присутствия в сердце каждого из нас мы не могли бы и существовать.
Таким образом, Бог – тайна, но при этом Он открывает Себя нам. Поэтому «Добротолюбие» использует обе формы богословия: апофатическую и катафатическую. Эти слова (которые вы, возможно, не найдете в своем словаре, если только это не какой-нибудь очень хороший словарь) на самом деле очень просты. «Апофатический» происходит от греческого слова ἀπόφασις, которое означает отрицание, а «катафатический» – от греч. κατάφασις, что значит утверждение. Апофатика говорит «нет», а катафатика – «да».
Итак, апофатическое богословие говорит нам о том, чем Бог не является. Например, Бог – не что-либо из сотворенных Им вещей. Бог есть Любовь, но Бог – не любовь в нашем понимании этого слова. Бог есть Свет, но Он – не физический свет. Апофатика состоит в отрицании некоторых богословских утверждений, потому что любые человеческие словесные формулировки неадекватны Богу. Но не потому, что они ложны, а потому что они по определению не способны выразить всю полноту Божественной реальности.
Однако если мы будем говорить о Боге только через отрицание, это рано или поздно приведет нас к некоему духовному нигилизму. Так что мы уравновешиваем свое апофатическое богословие позитивными утверждениями. Да, возможно, Бог не есть любовь в том смысле, в котором понимаем ее мы, люди, но тем не менее та любовь, которую мы переживаем по-человечески, – это действительное отражение того, каков есть Бог. Бог есть Свет – да. Бог есть Мрак – тоже да. Оба эти слова выражают разные стороны Божественной реальности. Но в то же время Бог – не просто Свет и Мрак, Он запредельно выше всего, что мы можем понять под этими терминами!
|
Мы должны сказать о Боге хоть что-то. Просто сесть и не сказать совсем ничего – это очень непродуктивно. Но в то же время мы понимаем, что любые наши утверждения неполны. И потому мы уравновешиваем свои утверждения отрицаниями, свои позитивные утверждения о Боге – негативными. И это то, что мы наблюдаем раз за разом в большинстве текстов «Добротолюбия». Так что не пытайтесь сформулировать какую-то смягченную, срединную идею о Боге, но идите дальше, как это делает «Добротолюбие», – и утверждайте обе крайности: непознанный и хорошо знакомый; превосходящий все – и в то же время самый близкий нам.
Теперь время перейти от понимания Бога к пониманию человеческой личности в «Добротолюбии». Во многих текстах «Добротолюбия» вы найдете острое противопоставление души и тела, как в античной греческой философии, например, у Платона. Но гораздо более глубоко «Добротолюбие» подчеркивает единство человеческой личности. И, в частности, оно ясно подчеркивает тот факт, что наше тело – благо. Да, мы подвержены всем видам беспорядочных эмоций и желаний, мы часто считаем тело своим врагом – и не в последнюю очередь именно это мы имеем в виду, когда говорим, что живем в падшем мире. Но фундаментально тело есть Божие творение, тело – добро, тело призвано к прославлению. Мы, христиане, верим не просто в бессмертие души, но в воскресение тела! Не я имею тело, а я есть тело, мое тело – это я. Тело описывает человеческую личность с одной точки зрения, а душа – с другой точки зрения. И душа, и тело едины. Это не две части одной человеческой личности, но лишь два разных способа ее описания. И они, что важно, взаимозависимы! Это базовый подход «Добротолюбия». Так что когда вы найдете на его страницах резкие утверждения о теле, то знайте, что они относятся к телу в его падшем и греховном состоянии, а не к телу в его истинной сущности – такому, каким оно создано Богом.
Апостол Павел говорит: «Тела́ ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа… прославляйте Бога в телах ваших» (1 Кор. 6: 19–20). А также в другом месте он пишет: «Представьте тела ваши в жертву живую» (Рим. 12: 1). Подход «Добротолюбия» во многом основан на этих словах апостола Павла, и когда мы встречаем там острые, негативные утверждения о теле, давайте тщательно задумаемся, относятся ли они к телу, созданному Богом, в его истинном состоянии? Нет, они относятся к телу в том виде, каким мы его знаем, к телу, искаженному грехом: и нашим личным, и унаследованным нами первородным грехом.
Итак, взгляд «Добротолюбия» на человеческую личность фундаментально целостный, единый: мы должны смотреть на себя как на единство тела и души, а точнее – на единство тела, души и духа. И, подчеркивая этот целостный характер нашей личности, «Добротолюбие» использует ключевой термин «сердце». Один из стихов Писания, цитируемых в «Добротолюбии» в этой связи, это: «Больше всего хранимого храни сердце твое» (Притч. 4: 23).
Но что здесь имеется в виду под «сердцем»? Конечно, всем известно, что сердце – это орган у нас в груди, физический орган нашей телесной жизни, и что, когда сердце перестает биться, человек умирает. Хотя мне кажется, что в наше время ученые чаще связывают смерть с мозгом, чем с сердцем… В любом случае, мы все понимаем, что сердце имеет центральное значение в нашем физическом организме. Но когда вы читаете «Добротолюбие», важно помнить, что большинство его авторов, если не все, не имели никакого представления о кровообращении. Насколько я понимаю, это открытие было сделано только XVII веке на Западе. Если сейчас мы считаем сердце кровяным насосом, то люди, жившие до открытия кровообращения, представляли его скорее как сосуд, как контейнер и считали, что внутри сердца есть некое пустое пространство.
Однако сердце – это не только физический орган. Даже в нашем секулярном ежедневном лексиконе сердце часто понимается в символическом смысле – и в богословии тоже есть свое понимание сердца. Сейчас, говоря о сердце, люди чаще всего имеют в виду эмоции, чувства, симпатии. Кроме того, нередко можно встретить противопоставление сердца и головы. Так, Паскаль говорил, что «у сердца есть свои причины, которых разум не знает»[6]. Покойная герцогиня Виндзорская озаглавила свою автобиографию «У сердца свои причины». Я не уверен, что понимаю до конца, что имел в виду под «сердцем» Паскаль, но герцогиня Виндзорская, несомненно, имела в виду эмоции и симпатии, причем, боюсь, некие непредсказуемые эмоции и симпатии. И я думаю, что Паскаль имел в виду совсем не это.
Но если вы обратитесь к Библии, то увидите, что «сердце» – это не только чувства, эмоции и симпатии. В Библии «сердце» – это нравственный и духовный центр цельной человеческой личности. Мы думаем нашим сердцем, мы принимаем нравственные решения нашим сердцем – в Священном Писании подчеркивается, что злые помыслы исходят из сердца (см.: Мф. 15: 19). Необходимо понимать и то, что сердце есть поле битвы между добром и злом, потому что оно является не только источником злых помыслов, но и местом, где мы опытно переживаем благодать, где мы встречаемся лицом к Лицу со Святым Духом. Святой Дух – Сам Бог – обитает в сердце и обращается к нам из сердца!
В Библии «сердце» – это нравственный и духовный центр цельной человеческой личности
Таким образом, в Священном Писании «сердце» – это всеобъемлющий символ единства и духовной глубины человеческой личности. Сердце обозначает человеческую личность, созданную по образу Бога. Сердце есть, в первую очередь, средоточие религиозного сознания. Одна из моих любимых книг – это «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. И я часто вспоминаю слова маленького Лиса из этой книги: «Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». И это именно то, что Священное Писание понимает под сердцем, – средоточие ума, средоточие проницательности. Такое же понимание сердца мы находим в «Добротолюбии», и это библейский взгляд: «сердце» – не просто эмоции и симпатии, но истинная личность, созданная по образу и подобию Божию.
Авторы «Добротолюбия» особенно подчеркивают глубину сердца. В «Духовных беседах» преподобного Макария Великого, которые, впрочем, не вошли в «Добротолюбие», говорится: «В сердце есть какая-то беспредельная глубина»[7]. Авторы «Добротолюбия» нередко цитируют псалом 63-й: «Приступит человек, и сердце глубоко» (Пс. 63: 7). Другими словами, человеческая личность – это непостижимая тайна. Обратим внимание и на то, что святитель Григорий Палама говорит о сердце в IV томе английского издания «Добротолюбия»[8]: он называет сердце центром нашей личности, «господственным органом»[9].
При таком понимании сердца преодолевается простая дихотомия тела и души, потому что сердце – это одновременно и физическая, и духовная реальность. Также преодолевается противопоставление головы и сердца, потому что именно в сердце мы думаем и принимаем решения. Итак, сердце – это объединяющий концепт. Преподобный Макарий говорит (и это уже точно есть в «Добротолюбии»), что «когда благодать овладеет пажитями сердца, тогда… проникает во все члены тела»[10]. И именно в сердце и при помощи сердца происходит наша встреча с Богом.
Итак, если мы хотим понять, что есть человеческая личность, давайте со всей тщательностью изучим различные главы «Добротолюбия», которые говорят о сердце, – и в этом нам поможет алфавитный указатель, помещенный в конце каждого тома в нашем английском издании (улыбается)[11].
Молитва – это, в сущности, деятельность сердца. Наши усилия в молитве направлены на то, чтобы войти в сердце и чтобы соединить νους, или ум, с сердцем. Преподобный Григорий Синаит, вслед за «Духовными беседами» преподобного Макария, понимает сердце в евхаристических терминах. Он интернализует Евхаристию и говорит о «литургии сердца». Он говорит, что «сердце есть жертвенник, на котором ум, или νους, священнодействует, принося Богу жертву на алтаре сердца»[12]. Здесь мы видим, насколько взаимосвязаны концепты сердца как духовного центра личности и Евхаристии как центрального элемента нашей христианской жизни.
|
Теперь давайте рассмотрим еще один ключевой концепт антропологии «Добротолюбия» и это слово, которое я уже не раз упоминал: «ум», или νους. В нашем английском издании мы переводим это слово как intellect. Вообще очень сложно найти адекватное английское слово, которое передавало бы смысл греческого νους. Некоторые переводят это слово просто как mind. Но это слишком общо и туманно, потому что mind может относиться к любому виду внутренней деятельности человеческой жизни. А νους имеет более точное значение. Слово intellect тоже, вероятно, вводит в заблуждение, потому что под этим словом слишком многие люди понимают какую-то внешнюю ученость, непонятную и очень оторванную от повседневной жизни. А это совершенно не те коннотации, которые я хотел бы придать слову νους.
В этой связи надо сказать о важном различии, которое проводит преподобный Максим Исповедник. С одной стороны, он говорит об интеллекте, или о рациональном мышлении, которое в греческом обычно называется словом διάνοια, а также нередко – λόγος. А с другой стороны, преподобный Максим говорит о νους, или «уме». Рациональное мышление косвенно и дискурсивно. Нашим рациональным мышлением, или разумом, мы формулируем аргументы, оперируем абстрактными концептами. Рациональное мышление – внешне по отношению к тому, с чем оно имеет дело, это всегда некое внешнее знание.
А с другой стороны, есть νους, или «ум». Он прямой. В «Добротолюбии» «ум» близко связан с понятием «опыт» (πείρα), а также со словом «чувство» (αίσθηση). Это подразумевает прямой взгляд. Умом мы видим, что нечто – истинно. И это происходит не в результате аргументированного умозаключения, что означало бы уровень рационального мышления. Нет, мы видим нечто истинным в акте непосредственного озарения и интуиции.
Чтобы понять разницу между διάνοια, или «рассудком», и νους, или «умом», – подумаем о своем взаимодействии с людьми. Я могу сказать: «Вы знаете Питера?» Вы, возможно, ответите: «Да». Я попрошу: «Расскажите мне о нем». В ответ на это вы начнете перечислять разные факты о Питере: что ему 45 лет, он лысеет, набрал лишний вес, слишком много болтает и так далее. Тогда я спрошу: «Это все?» Если вы близко общаетесь с Питером, то вы, скорее всего, ответите: «Нет, есть такие стороны его личности, которые я не могу выразить словами. Если вы хотите действительно узнать Питера, вам нужно познакомиться и пообщаться с ним – тогда вы поймете его гораздо лучше, чем через мое описание».
Замечаете разницу между тем, чтобы знать какие-то факты о человеке и тем, чтобы знать его самого? Если мы знаем человека, потому что мы встречались с ним, потому что он – наш друг, то мы понимаем что-то помимо фактов. Происходит что-то вроде прикосновения к его внутренней реальности – то, что возможно только через прямое взаимодействие. Итак, есть различие между тем, чтобы знать нечто о ком-то и тем, чтобы знать его самого.
Так вот, мы воспринимаем те или иные факты с помощью нашего разума (διάνοια). Но если мы знаем человека лично, если мы воспринимаем его через прямое личное соприкосновение, то в этом задействуется наш ум (νους), или духовное зрение. Есть большая разница между тем, чтобы знать, что нечто – истинно, и тем, чтобы ясно видеть это.
Есть большая разница между тем, чтобы знать, что нечто – истинно, и тем, чтобы ясно видеть это
Если говорить о богопознании, то можно отметить, что с помощью философской теологии мы и правда можем своим разумом понять что-то о Боге. Но только через νους, посредством молитвы, посредством мистического опыта, мы узнаем Самого Бога. Итак, νους предлагает нам не просто внешнее знание, но «сопричастие», которое является еще одним ключевым концептом «Добротолюбия», – это «участие», «причастность», по-гречески μέθεξις. Мы причащаемся Богу так же, как мы причащаемся друг другу: через личный контакт, через общую жизнь.
Если мы хотим разобраться в том, как «Добротолюбие» понимает человеческую личность, то мы должны посмотреть не только на концепт сердца, но также и на концепт ума, или νους, – духовного зрения. Согласно «Добротолюбию», ум, или νους, живет и действует в сердце. Как говорит преподобный Макарий, это «око сердца»[13]. Без νους, то есть ума, сердце теряет направление и самосознание. Но без сердца уму недостает энергии и чувства желания. Так что они должны быть соединены!
В православном богословии прошлого, конкретно – в середине XIX и начале XX века, главным вопросом была экклезиология: что есть Церковь? Во многом православных стимулировало к рефлексии о природе Церкви их участие в движении за объединение христиан. Но я думаю, что сейчас, в XXI веке, в православном богословии произошло некое смещение акцентов, и ключевым вопросом теперь является не экклезиология, а антропология – не «что есть Церковь?», а «что есть человеческая личность?» Кто я? Что я?
Эти вопросы были поставлены перед нами во многом вследствие современных достижений в области психологии. Ответ на них отнюдь не очевиден: человеческая личность имеет очень широкие пределы. Возможно, она вообще беспредельна. Личность простирается из времени в вечность и из пространства – в бесконечность. Я – образ непознаваемого Бога. И, следовательно, не только Бог, но и моя собственная личность – это тайна. Но это тайна, которую в наше время крайне важно исследовать. Многие из мировых кризисов, с которыми мы сталкиваемся, имеют своей причиной недостаточное ощущение ценности человеческой личности. А если мы хотим обновить и утвердить нашу веру в личность, то «Добротолюбие», безусловно, поможет нам в этом. Так давайте снова откроем нашу личностность, исследуя то, что «Добротолюбие» говорит нам о сердце и об уме (νους), о духовном ведении. Это ключи, которые откроют многие двери!
(Продолжение следует.)
Сайт Orientale Lumen Television
Перевела с английского языка монахиня Каллиста (Голик)
[1] Избранные творения преподобного Максима Исповедника / Пер., вступ. ст., коммент. и прилож. А. И. Сидорова. М.: Паломник, 2004. С. 343.
[2] Там же. С. 346.
[3] Максим Исповедник, прп. Вопросоответы к Фалассию / Пер. с греч., предисл. и коммент. А. И. Сидорова. 2-е изд., испр., доп. М.: Сибирская благозвонница, 2021. С. 341.
[4] См.: Maximos, To Thalassios, 59. PG 90: 609A.
[5] В оригинале: “Saying and unsaying to a positive effect”.
[6] В английском языке здесь присутствует некоторая игра слов, основанная на созвучии reasons («причины») и reason («разум»).
[7] Сокровищница духовной мудрости: антология святоотеческой мысли в 12 т. Изд-во МДА и Оптиной пустыни, 2007–2011. Т. IX, 2007. С. 399.
[8] В русском «Добротолюбии» творения святителя Григория помещены в V томе.
[9] См.: Григорий Палама, свт. О священно-безмолвствующих / Добротолюбие: в русском переводе, дополненное: в 5 т. Изд. 2-е. М.: Типо-лит. И. Ефимова, 1895–1901. / T. 5. 1900. С. 292.
[10] Макарий Великий, прп. Состояние приявших действенность Духа / Добротолюбие: в русском переводе, дополненное: в 5 т. Изд. 2-е. М.: Типо-лит. И. Ефимова, 1895-1901. / Т. 1. 1895. С. 255.
[11] Владыка Каллист приложил много усилий для составления этого исключительно скрупулезного алфавитного указателя в английском издании «Добротолюбия».
[12] Здесь владыка Каллист несколько перефразирует цитату преподобного Григория. В русском переводе она звучит так: «Духовное святилище есть разумное действие ума, таинственно священнодействующего на душевном жертвеннике в знак обручения Богу и приобщающегося Агнца прежде будущего непостижимого наслаждения» (Григорий Синаит, прп. Весьма полезные главы, расположенные акростихами // Творения / Преподобный Григорий Синаит. Пер. с греч., прим. и предисл. еп. Вениамина (Милова). М.: Новоспасский монастырь, 1999. С. 53.)
[13] Если точнее, в оригинале у преподобного Макария говорится, что ум – это «душевное око» (греч. οφθαλμός της ψυχής). (См.: Преподобного отца нашего Макария Египетского духовные беседы, послание и слова, с присовокуплением сведений о жизни его и писаниях. Изд. 3-е. М.: Тип. М. Н. Лаврова и Ко, 1880. С. 88.)
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.