Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления
«Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления» – очень важная и ценная книга, которую будет интересно перечитывать каждый год, открывая для себя всё новые смыслы.
Петров пост с детьми: «А что сделал ты?»
На этой неделе я снова поймала себя на том, что разговоры с детьми об апостолах начинаются вовсе не с апостолов.
– Она первая начала!
– Нет, это он!
– А она сказала гадость!
– А он обижал сестренку!
Сын смотрел ясными, слишком невинными глазами, чтобы это было похоже на правду.
Трагедия масштаба человечества в маленьком домашнем размере: показывать на другого, объяснять, почему иначе было невозможно, почему виноват кто-то еще, почему сам ты почти ни при чем.
Я обычно останавливаю этот поток одним вопросом:
– А что сделал ты?
Фрагмент росписи Преображенского
храма в Аблязово
Не кто первый сказал или сильнее крикнул. А конкретно ты, где в этой ссоре был ты? Как ты поступил? Где мог остановиться и не остановился? Если в ссоре замешаны все, значит, никто не стоял в стороне, как печальный праведник, и не думал только о том, как плохо поступают остальные. Все что-то внесли и почти сразу начали свидетельствовать друг против друга. И, наверное, это один из самых первых христианских навыков, которому можно учить в семье: вернуть взгляд с чужого поступка на свое сердце.
Не для того, чтобы оправдать чужое зло. Но прежде чем винить другого, нужно честно спросить себя: а что сделал я? Где добавил злости, сказал лишнее? Где мог пожалеть, а решил доказать свою правоту?
Иногда, когда ребенок начинает осуждать кого-то слишком уверенно, я спрашиваю:
– А ты всегда поступаешь правильно? У тебя так никогда не бывает? Что ты можешь сказать про себя в похожей ситуации?
Это не очень приятный вопрос. Но он возвращает туда, где начинается покаяние. Христос ведь говорил не о том, чтобы мы ничего плохого вокруг себя не видели. Он говорил: «Вынь прежде бревно из твоего глаза» (Мф. 7: 5). Сначала посмотри на себя. Потом уже увидишь другого яснее – не с осуждением, а с правдой и милостью.
Так домашние ссоры и детские вопросы неожиданно привели меня к апостолам, о которых обычно говорят меньше. Но через них особенно ясно проступает то, с чем ребенок встречается каждый день: верность и грех, покаяние и надежда, ожидание своего места перед Богом.
Иаков Алфеев
Про Иакова Алфеева дети обычно запоминают меньше всего. Он просто есть среди двенадцати. Но однажды после наших разговоров о святых сын вдруг загрустил:
– Мам, мне тоже хочется сделать что-то для Бога. Что-то такое… большое. Как они.
Я очень хорошо его поняла. Когда читаешь жития, особенно в детстве, кажется, что любовь к Богу обязательно должна выразиться в чем-то выдающемся: победить страх, совершить подвиг, сказать важные слова, спасти кого-то, стать заметным.
И тут очень кстати рядом оказывается Иаков Алфеев.
св. Иоанна Богослова, о. Патмос
Мы не знаем подробностей его призвания. Не знаем, что он сказал Христу при первой встрече. Но он был рядом со Христом: слушал, учился, терпел, ждал, получил дар Святого Духа. Потом, по преданию, проповедовал в Иудее и, возможно, в Египте, переносил трудности, непонимание и завершил свою жизнь мученически, с молитвой и верой. Вроде бы просто, а из этого и состоит апостольский путь.
Я сказала сыну:
– Иногда сделать что-то для Бога – это не обязательно совершить что-то огромное, чтобы все увидели. Иногда это просто остаться с Ним, хранить молитву, стараться быть добрым, говорить правду. Быть верным там, где ты сейчас живешь. Большой путь часто начинается не с подвига, а с верности в своем сегодняшнем дне.
Иаков Алфеев как будто говорит нам: Господь видит того, кто просто остается рядом с Ним.
Симон Зилот
С Симоном Зилотом разговор получается другой. Его имя означает «ревнитель» – человек горячий, неравнодушный, с огнем внутри. По преданию, он принадлежал к тем, кто очень переживал за свой народ, ждал справедливости, свободы, победы. Но рядом со Христом его огонь изменился. Симон услышал не зов к борьбе и победе, но к миру, прощению и любви.
Мне очень понятен этот образ огня, который может или обжигать, или согревать. В детях это видно особенно ясно. Ребенок может очень искренне хотеть справедливости и уже в следующую секунду кричать, толкать, отбирать и доказывать, что он прав. Да и взрослые не так уж далеко ушли.
Однажды у отца Феодора Бородина мне встретилась мысль, которая крепко во мне осталась: быть добрым – обязанность христианина. Не настроение, не приятная черта характера, не удачное совпадение «я сегодня выспался и поэтому ни к кому не цепляюсь», а именно обязанность. Труд на каждый день. Кажется, там было даже про то, что утром можно подойти к зеркалу и сказать себе: «Я – добрый». Не потому, что это уже всегда правда. А потому, что это должно стать правдой. Потому что, если я христианин, я не имею права спокойно жить в злости, раздражении, презрении, жестокости, как будто это просто особенности моего темперамента.
Я очень быстро взяла это в дом как правило. И теперь часто повторяю детям:
– Мы обязаны быть добрыми, потому что мы христиане.
Иногда эта фраза звучит почти неправдоподобно. Особенно когда один ребенок уже что-то отобрал, второй кричит от обиды, третий рыдает просто за компанию, а я сама стою посреди комнаты и чувствую, что во мне осталось очень мало доброты и очень много желания навести порядок каким-нибудь суровым способом.
монастыре Осиос Лукас, Греция
Но все равно я говорю:
– Мы обязаны быть добрыми. Даже когда тяжело и не хочется.
И эти слова постепенно делают свое дело. Не сразу, конечно. В момент ссоры они иногда пролетают мимо, как будто дети слышат не смысл, а только мамин голос. Но потом вдруг оказывается, что фраза осталась. И уже кто-то сам говорит: «Мы же должны быть добрыми». И сбавляет голос. И кто-то, может быть, еще сердится, но уже понимает, куда возвращаться.
В мире очень много слов повторяется до тех пор, пока человек не начинает им верить. Неправда часто пользуется этим без стыда. Самые разрушительные идеологии держались на повторении лжи.
Но правда сильнее неправды, и потому ее тоже нужно произносить. Снова и снова. Не для красивого воспитательного эффекта, а просто чтобы был слышен наш главный ориентир:
– Мы обязаны быть добрыми, потому что мы христиане.
Даже если сердце не сразу на это откликается.
Наверное, Симон Зилот очень хорошо понял бы детское желание немедленно восстановить справедливость. Но его жизнь говорит: горячее сердце не надо ломать. Его надо обратить ко Христу. Чтобы оно перестало обжигать и начало согревать.
После Вознесения Христова Симон, по преданию, проповедовал в Египте, Ливии, Карфагене, Персии, а возможно, доходил и до Британии. О его земном конце есть разные предания, но Церковь помнит его как апостола, который остался верным до мученической смерти. Человек с сильным внутренним огнем стал не разрушителем, а свидетелем любви Христовой.
Иуда Фаддей
С Иудой Фаддеем разговор у нас вышел совсем с другой стороны. В Евангелии его называют Иудой, не Искариотом. У него было несколько имен: Иуда Иаковлев, Леввей, Фаддей. Это особенно важно проговорить детям, чтобы они не путали его с тем, кто предал Спасителя. Фаддей был преданным учеником Христовым. На Тайной Вечере он задал Господу очень глубокий вопрос: почему Христос хочет явить Себя ученикам, а не всему миру? Этот вопрос неожиданно стал для меня близким через сына.
В последнее время он несколько раз говорил мне с недоумением и какой-то детской грустью, что почти везде, куда он ходит, никто не верит в Бога. Никто не носит крестик, никто не хочет об этом говорить. А иногда прямо говорят, что Бога нет.
Он спросил:
– Почему так?
Как будто он оказался со своей верой один среди тех, для кого это странно или совсем не нужно.
Когда этот разговор случился впервые, я вдруг вспомнила историю из раннего студенчества.
Мы с подругой были студентками университета и только начинали свои первые шаги в православии. Осторожно ходили на службы, присматривались, спрашивали, входили в церковную жизнь каждая своим темпом. Она входила глубже и смелее, задавала вопросы, которые мне тогда даже не приходили в голову.
Однажды она пришла ко мне и рассказала, что ее очень мучает мысль: как же люди в далеких странах, в Африке, в Азии, среди коренных народов – те, кто никогда не слышал о Христе? Неужели Господь одним дает шанс, а другим – нет? С этим вопросом она подошла к отцу Владимиру Вигилянскому, которого мы тогда обе нежно полюбили за особую мудрость и проницательность. Я, наверное, ждала какого-то сложного богословского объяснения. Но его простота часто снимала напряжение сильнее, чем самая стройная догматика.
Он сказал:
– Можешь считать, что тебе повезло. Благодари Бога.
Меня тогда этот ответ очень удивил. Он не объяснял судьбы всех народов и всех людей. Не раскладывал Божий Промысл по человеческим полочкам. Но он возвращал к главному: встреча с Богом – дар. Не повод считать себя лучше или смотреть на других сверху. Дар.
И когда сын сказал, что вокруг почти никто не говорит о Боге, я смогла ответить ему теми словами, которые много лет носила в памяти:
– Считай, что тебе повезло. Только не так, будто ты лучше других. Тебе дан большой подарок: ты родился в семье, где Господь близко, о Нем можно спросить, Его любят. Где молятся, стараются жить по заповедям, а крестик – это знак любви. Господь приоткрыл тебе дверь, к которой кто-то другой, может быть, еще только идет своей дорогой. Благодари, это дар. А дар нужно беречь.
В другой день этот вопрос странным образом продолжился через дочь, но уже не через веру, а через любовь:
– Мам, ты меня любишь?
– Люблю.
– А братика любишь?
– Люблю.
– А сестренку любишь?
– Люблю.
– А других людей?
– Стараюсь.
– А других людей зачем ты любишь?
Вот это «зачем» порой оказывается самым честным богословским вопросом. Я объясняю ей, что это разная любовь. Детей я люблю особенной, маминой любовью. А других людей стараюсь любить иначе, потому что каждый человек – Божий. О каждом болит Его сердце. И еще потому, что, если перестать стараться любить, сердце быстро становится жестким. В нем поселяется осуждение: этот плохой, этот глупый, этот мешает, этого можно не жалеть. А Господь учит иначе – любить ближнего.
Любовь держит сердце живым – и это не всегда значит дружить, соглашаться или подпускать человека близко. Иногда любить – значит не желать зла, удержать грубое слово, помолиться, порадоваться вместо зависти. Когда человек выбирает любовь, сердце остается живым перед Богом. Ведь мы сами часто нуждаемся в Его милости.
Наверное, поэтому вопрос апостола Фаддея так легко отзывается в этих детских разговорах. Этот вопрос тоже о том, как Христос открывается людям и как Его любовь доходит до мира. По преданию, после Вознесения апостол Фаддей пошел проповедовать в Месопотамию, Сирию, Персию, Аравию, Армению; с его именем связывают и проповедь в Эдессе.
Иуда Искариот
И вот здесь совсем рядом оказывается самый трудный разговор – об Иуде Искариоте.
В прошлом году, когда мы говорили о нем, дочка вдруг спросила:
– Мам, получается, если я грешу, я распинаю Христа?
Это был совсем недетский вопрос. Как будто из глубины, куда ребенок иногда неожиданно проваливается и видит больше, чем мы думали ему показать. Я сказала ей, что всякий грех действительно ранит любовь. Когда мы грешим, мы отходим от Бога, обижаем Христа, выбираем не Его волю, а свою обиду, злость, зависть, упрямство. Но очень важно, что происходит дальше.
Одно дело, когда человек сорвался. Разозлился, закричал, толкнул, сказал грубое слово. Не потому, что заранее все решил, а потому что внутри поднялась буря, и он не справился. Так тоже больно, так тоже нужен труд покаяния. Но в такой момент можно сразу прибежать к Богу:
– Господи, прости меня. Я не удержалась. Помоги мне.
И к человеку тоже можно прийти:
– Прости, я была неправа.
А другое дело, когда человек заранее знает, что так нельзя, и все равно начинает это вынашивать. Знает, что сестру бить нельзя, но подходит тихонько и ударяет так, чтобы никто не заметил. Знает, что чужое брать нельзя, но придумывает, как взять незаметно. Знает, что зависть съедает сердце, а сам день за днем думает о чужой игрушке, чужой радости, чужих успехах и уже как будто не хочет от этой зависти отходить. Тогда грех становится не просто падением, а состоянием, в котором человек застревает. Он уже не бежит к Богу лечиться. Он прячется, уходит в сторону, начинает жить так, как будто Господь не видит.
А Господь видит. Не для того, чтобы поймать и раздавить стыдом, а потому что Он знает наше сердце до самого дна. И когда мы прячем грех, нам самим становится тяжелее. Тайное все равно выходит наружу, и тогда к боли греха прибавляются стыд, страх, желание еще больше спрятаться.
Когда ребенок делает что-то плохое и сам это знает, морализаторство чаще всего проходит мимо. Особенно если он уже надел на лицо выражение невинного ангела и смотрит так, будто его только что несправедливо заподозрили.
В такие минуты я обычно говорю только:
– Можешь на меня так не смотреть. Ты сам знаешь, что поступил плохо. Чего ты сейчас ждешь от меня? И Господь это знает. Тогда чего ты ждешь от Него?
Эта фраза почему-то действует сильнее длинных объяснений. Ребенок вдруг остается не перед моей раздраженной педагогической речью, а перед собственной совестью. И это совсем другое переживание. Здесь уже труднее спорить, выкручиваться и показывать невинные глаза. Почти всегда после этого наступает пауза. Иногда глубокая, иногда сердитая, иногда со слезами. Но в этой паузе уже что-то происходит.
О том, как важно остановиться вовремя, у нас в семье есть своя история. В раннем материнстве мне попалась историческая книга о том, как воспитывали детей на Руси. Там с ними совсем не церемонились: никто не подбирал сорок мягких формулировок, не присаживался на уровень ребенка, не обсуждал, что он сейчас чувствует. Взяли добротный пучок веток и, как тогда говорили, воспитали.
Однажды, когда у меня уже совсем не оставалось сил, а дети, кажется, решили проверить мой предел прочности, я очень спокойно и четко сказала:
– Если вам интересно, в старые времена с детьми особенно не церемонились. Брали розги и воспитывали. И если вы думаете, что вас не лупят, потому что вы маленькие или потому что вы всегда такие прекрасные дети, вы ошибаетесь. Вас не лупят, потому что у меня хватает терпения, и потому что я все еще надеюсь на вашу разумность в обмен на свою человечность.
Дети притихли. Кажется, они впервые увидели, что мамино терпение – это не природное явление, а живое усилие. А через некоторое время случилось продолжение. На кухне стоял церковный календарь с житиями святых, комментариями и картинками. Сын шел мимо, вдруг остановился как вкопанный и прочитал:
– Святой Луп.
Потом повернулся ко мне с таким изумлением, будто только что нашел недостающее звено семейной педагогики:
– Мама, так что, есть отдельный специальный святой, который отвечает за плохое поведение?
Сказать, что я внутри смеялась, – значит почти ничего не сказать. Я даже отвернулась, чтобы он не увидел моих слез. Потом собралась и ответила настолько серьезно, насколько смогла:
– Скорее, это святой, который помогает сильно не баловаться, хорошо себя вести и не грешить. Чтобы человек смог остановиться и избежать наказания.
Сын немедленно побежал за сестрами, привел их к календарю и всё им объяснил. Так в нашей семье появился святой, к которому дети стали обращаться, когда надо вовремя остановиться в шалости или после проступка.
Потом я на всякий случай рассказала об этом батюшке. Все-таки самовольная материнская интерпретация жития – дело ответственное. Но тот только улыбнулся:
– Устами младенца.
С тех пор мне кажется, что в этой смешной домашней истории есть что-то очень точное. Ребенку иногда нужен не длинный нравственный разбор, а возможность вовремя остановиться. До наказания, слез, стыда, той минуты, когда уже трудно повернуть назад, потому что плохой поступок редко начинается сразу как что-то большое и страшное. Чаще сначала человек просто не остановился. Потом спрятал. Потом сделал вид, что ничего не было. Потом посмотрел невинными глазами. А потом вдруг обнаружил, что стоит уже не перед шалостью, а перед собственной глубокой неправдой.
И вот здесь разговор об Иуде Искариоте становится особенно важным. В его истории особенно больно не только от самого поступка, а от того, что он долго носил его в себе. Ходил рядом со Христом, слышал Его слова, сидел за одной трапезой и при этом внутри уже соглашался с предательством. Он не сказал: «Господи, спаси меня, я погибаю». А ведь можно было сказать.
После греха самое трудное – не только понять, что ты сделал плохо, а повернуться обратно. У кого-то это происходит почти сразу. Так было с Петром: он отрекся от Христа, услышал пение петуха, вспомнил слова Господа и заплакал. У него хватило сил сразу увидеть правду о себе.
После греха самое трудное – не только понять, что ты сделал плохо, а повернуться обратно
Бывает иначе: человеку нужно больше времени. Так было с блудным сыном из евангельской притчи, который ушел из отцовского дома, растратив свою часть имения. И в крайней бедности, оказавшись рядом со свиньями и их пищей, он вдруг пришел в себя. В Евангелии так и сказано: «Пришед же в себя» (Лк. 15: 17). И тогда он решил: «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою» (Лк. 15: 18). И это поражает и трогает: он возвращается, когда ничего не осталось, но отец не встречает его словами: «Ну вот, я же говорил». Он выбегает навстречу, обнимает, возвращает сыну одежду, перстень, место в доме.
Но бывает, что человек согрешил, понял, ужаснулся и все равно не пошел к Богу. Замкнулся, остался один на один со своей виной, не поверил в возможное прощение. Так случилось с Иудой.
Очень важно, чтобы дети услышали не только про грех, но и про надежду.
– Когда ты сделал что-то плохое, самое главное – не прятаться от Бога. Не думать: теперь я плохой, всё испорчено. Надо сразу идти к Нему. Как к врачу, когда болит. Как к маме, когда нужно утешение. Господь не ждет, чтобы мы стали хорошими и только тогда пришли. Он зовет прийти именно тогда, когда мы несовершенны.
Грех – это серьезно. Но Бог сильнее греха. И покаяние – не страшная комната, где будут ругать, а открытая дверь, через которую сердце снова возвращается к Богу.
Иуда был одним из двенадцати. Он ходил рядом со Христом, слышал Его слова, видел Его любовь, сидел с Ним за одной трапезой. Ему даже доверяли общую казну учеников. Но все это внешнее пребывание рядом не уберегло его сердце, когда внутри уже росло другое решение. Поэтому говорить с детьми об Иуде нужно очень осторожно. Не как о «плохом ученике», которого можно просто поставить в стороне от всех остальных, а как о человеке, рядом с которым становится особенно ясно: можно быть близко к святыне и всё же закрывать сердце. И как важно после падения не оставаться в темноте: увидеть свою неправду и обратиться к Богу именно тогда, когда больше всего нужна Его помощь. После Иуды особенно светло звучит история Матфия.
Апостол Матфий
Меня всегда удивляло его избрание. О Матфии почти ничего не сказано до того момента, когда после Вознесения Христова апостолы решили восполнить число двенадцати. Но вдруг оказывается, что он все это время был рядом. Не день, не два, не случайно зашел послушать проповедь, а прошел весь путь – от Крещения Господня на Иордане до Вознесения. Шел, слушал, ждал, оставался верным. И в какой-то момент его долгий путь рядом со Христом открылся уже как апостольское служение: Матфий был избран в число двенадцати.
В жизни с Богом бывает так. Нам часто кажется: если тебя сразу не позвали, если ты не среди первых, если дверь закрыта, если ты не входишь в нужный круг, значит, этот путь не твой. Но бывает дело, от которого человек не может просто отойти, потому что в нем для него есть что-то настоящее: верность, любовь, польза, внутренний ответ Богу. Для других это может выглядеть почти незаметным: просто идет рядом, учится, трудится, молится, хранит в сердце то, что важно. И в какой-то момент становится видно: все это время человек не стоял в стороне от своего пути. Он созревал для него перед Богом. Так и путь Матфия рядом со Христом однажды стал апостольским служением.
Детям это тоже важно слышать. Особенно тем, кому хочется сделать для Бога что-то настоящее, большое, нужное. Не всегда путь человека открывается сразу. Иногда Господь долго растит его в тени. Учит не сравнивать, не завидовать тем, кого позвали раньше, и не мерить свой путь чужим. Быть рядом без видимой награды.
Когда апостолы выбирали того, кто займет место среди двенадцати, они молились: «Ты, Господи, Сердцеведец всех, покажи…» (Деян. 1: 24). И в этом, наверное, главное утешение истории Матфия. Люди могут не знать, кто ты, не заметить, сколько ты прошел. И чаще всего видят только тот момент, когда жребий пал на тебя. А Господь знает сердце человека и весь его путь.
По преданию, Матфий потом проповедовал в Иудее и других землях, нес слово Христово и завершил земной путь мученически. Но для детского разговора о нем, может быть, важнее всего вот это: он был рядом, когда его еще никто не называл апостолом. И Господь это видел.
История Матфия возвращает к тому, с чего начинался весь этот разговор. Перед нами всегда больше, чем просто другой человек – его поступок, характер, правота или неправота. Через другого человека к нам может обращаться Христос – не только когда он странник, наг, болен или в темнице, но и когда перед нами тот, кому почему-то трудно ответить любовью: благополучный, радостный, живущий иначе, тот, чьей удаче трудно порадоваться, или тот, кого слишком легко осудить.
Мне когда-то очень запомнились слова, которые связывают с матерью Терезой: «В конечном счете это между вами и Богом. Это никогда не было между вами и ими».
Тогда наше отношение к человеку уже не замыкается только на нем самом. Христос говорит: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25: 40). Конечно, прежде всего эти слова о человеке в нужде. Но в обычной жизни они начинают звучать шире. Христос приходит к нам не только в лице далекого страдающего человека. Он приходит в лице ребенка, который третий раз за утро просит внимания. В лице мамы, у которой, кажется, все получается легче, а дети слушаются с первого раза. В лице того самого «другого», на которого так легко переложить вину. В лице человека, которому почему-то трудно ответить любовью.
Всё приобретает другой смысл. Ссора – это уже не только борьба за игрушку или правоту. Это момент, когда можно оттолкнуть другого или все-таки сохранить любовь. Жалоба на другого – уже не только попытка оправдаться, а возможность остановиться и спросить себя: что сделал я? Тайный плохой поступок – уже не просто нарушение правила, а шаг в сторону от Бога, Который все равно видит и все равно ждет. Доброе слово, повторенное много раз, – уже не просто воспитательная фраза, а маленькое свидетельство о Христе.
Доброе слово, повторенное много раз, – уже не просто воспитательная фраза, а маленькое свидетельство о Христе
Ребенок, конечно, поймет это не сразу. И взрослый не всегда понимает. Но можно хотя бы попробовать дать ему простой вопрос:
– А если сейчас через этого человека к тебе обращается Христос, как ты ответишь?
Иногда этого достаточно, чтобы привычная домашняя сцена вдруг стала другой. Не легче или правильнее, а глубже. Потому что в каждом таком выборе человек отвечает уже не только брату, сестре, маме, другу или чужому человеку. Он отвечает Христу.
И, может быть, быть апостолом в наши дни – это не значит всегда говорить о Боге вслух. Иногда это значит жить так, чтобы рядом с нами другим становилось чуть легче увидеть Его. Вовремя остановиться. Увидеть в другом не только его ошибку или свою обиду, но человека, которого тоже любит Христос. Ответить чуть мягче, чем хотелось сначала. Сохранить любовь там, где легче было бы доказать правоту.
Может быть, именно так вера перестает быть для ребенка только словами о Боге. Он видит, что взрослый тоже ошибается, но просит прощения. Устает, но старается ответить добром. Сердится, но все равно идет к Богу и к другому человеку. И тогда Христова любовь доходит до детского сердца не только через рассказ об апостолах, но и через живой человеческий ответ, который ребенок видит рядом с собой.
29 июня 2026
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.