Главная > Журнал > Бог и человек > Петров пост с детьми: дай сил не промолчать

Петров пост с детьми: дай сил не промолчать

Татьяна Бибикова

Распечатать

Когда слышу, что говорят «люди не меняются», мне часто вспоминается апостол Павел. Ведь его история показывает, как одна встреча со Христом может перевернуть всю жизнь.

Конечно, бывают поступки, которые нельзя просто оправдать и назвать «ошибкой». Зло остается злом. Человек может долго выбирать неправду, ранить других, разрушать, закрываться, убеждать себя, что он прав. И все же я каждый раз внутренне спотыкаюсь об это окончательное – «конченый человек», потому что, если бы мы встретили Савла до Дамаска, мы, наверное, тоже сказали бы: «Тут всё ясно». Образованный, ревностный, строгий, уверенный. Человек, который не просто не верит во Христа, а гонит христиан и отдает их в темницы. И все это с убеждением, что он служит Богу.

1 (17).jpg — *Прп. Андрей Рублев (?). Апостол Павел.*
*Ок. 1410 г.*

А у Бога – Свое, совсем другое «ясно». Дорога, встреча и вопрос, после которого прежняя жизнь уже не могла продолжаться:

– Савл, Савл, что ты гонишь Меня? (см.: Деян. 9: 4).

После этой встречи он ослеп. И с этого началось его прозрение.

Мне очень важно говорить об этом с детьми, в том смысле, что Господь видит человека глубже, чем его сегодняшний грех, даже очень страшный. Мы видим момент, поступок, характер. А Бог всегда видит путь – куда может быть обращена сила человека, если он вдруг услышит Его голос.

У каждого настоящая встреча со Христом своя. Кто-то принимает веру почти незаметно: через детство, бабушкину молитву, запах ладана, привычный ритм службы. Кто-то – через долгий поиск, вопросы, сопротивление. Кто-то, как Савл, через такой резкий поворот, после которого прежняя жизнь уже невозможна. И, наверное, настоящую встречу со Христом трудно перепутать и потом уже невозможно забыть. Она становится внутренней точкой: до нее ты жил так, а после нее уже не можешь делать вид, что ничего не произошло.

Я часто вспоминаю историю митрополита Антония Сурожского. Он рассказывал, как в юности открыл Евангелие почти с обратным намерением: прочитать и окончательно убедиться, что всё это неправда. Выбрал самое короткое – от Марка. И где-то на первых главах вдруг почувствовал, что рядом стоит Христос. Он ничего не увидел глазами, ничего не услышал ушами, но присутствие было таким ясным, что дальше спорить стало невозможно.

Встреча со Христом не делает человека сразу святым и не отменяет его свободу. Но если она действительно произошла, в душе остается след, вопрос, зов. И к этому человек потом возвращается снова и снова, даже после ошибок, сопротивления и долгих обходных дорог. Так и пути апостолов разные, и всё же они апостольские.

Наверное, поэтому праздник Петра и Павла так хорошо завершает Петров пост. Мы всё это время говорили с детьми об апостолах: о рыбаках, мытарях, сомневающихся, горячих, молчаливых, верных. А в конце перед нами встают два человека, которых Церковь называет первоверховными апостолами. Я объясняю детям это слово очень просто. Первоверховные – не значит, что остальные апостолы «меньше» или «хуже». Это значит, что через Петра и Павла особенно ясно видны две великие дороги апостольского служения.

Петр был рядом со Христом во время Его земной жизни. Он слышал Его голос, видел чудеса, шел по воде, испугался, тонул, отрекся, плакал, снова был принят и услышал: «Паси овец Моих» (Ин. 21: 17). Павел не был среди двенадцати. Он не ходил со Христом по Галилее, не сидел с учениками на Тайной Вечере. Его путь начался иначе – с сопротивления, слепоты и прозрения. Потом оба они отдали служению всё, что у них было: силу, слово, ум, дороги, письма, саму жизнь. Петр проповедовал сначала среди иудеев, ходил по разным землям, основывал общины, оставил Церкви свои Послания. Павел стал апостолом народов: прошел тысячи километров по суше и морю, основывал церкви в Малой Азии и Греции, дошел до Рима, писал письма – и они до сих пор читаются как живые. По преданию, оба приняли мученическую смерть в Риме. Петр был распят, Павел усечен мечом. И Церковь вспоминает их в один день: потому что, какими бы разными ни были их дороги, в конце обе оказались дорогами полной верности Христу.

2 (17).jpg — *Святые первоверховные апостолы*
*Петр и Павел*

Две разные дороги ко Господу. И это очень утешительно. Как и взрослые, дети тоже идут к вере не одинаково. Один может вдруг спросить что-то проницательное, а потом сказать обидную глупость. Другой – выдать богословскую мысль за обедом и через три минуты кинуть в брата картошкой. Третий будет сидеть под столом, пока читаешь Евангелие, и кажется, что вообще ничего не слышит. А потом через год скажет слово, от которого у тебя перехватит дыхание.

Когда старшему было года два, я однажды очень честно подумала: а зачем таким малышам читать Евангелие? Даже детское. Он же все равно почти ничего не понимает. Сидит рядом, листает, отвлекается, может спросить что-то совсем не про то. Вроде бы читаешь, а до него это пока как будто не доходит. И почти в ответ на этот мой внутренний вопрос мне тогда попался комментарий одной мамы. Я уже не помню дословно, но смысл был такой: «Я читаю Евангелие, а оно уже освящает детское сердце». Не потому, что ребенок всё понял, пересказал и сделал правильный вывод. А потому что это – Евангелие. Оно действует глубже нашего объяснения.

С тех пор я часто вспоминаю эту мысль. Мы ведь и сами далеко не всегда всё понимаем. Невозможно сразу до конца понимать Псалтирь. Невозможно каждый раз всей душой пройти вслед за каждой молитвой ко Причастию. Невозможно, открыв святителя Игнатия (Брянчанинова) или преподобного Исаака Сирина, сразу оказаться на той духовной высоте, с которой они говорят. Но это не значит, что читать рано или бесполезно. Слово Божие, молитва, святоотеческая проповедь делают свое дело – тихо, иногда почти незаметно.

Иногда мы слишком доверяем только понятому. Если ребенок понял – значит, было полезно. Если не понял – значит, рано. Но церковная жизнь устроена иначе. Мы сами часто сначала входим в молитву слухом, доверием, присутствием. А смысл приходит потом. Иногда через год или даже много лет. Иногда в разговоре совсем не о молитве.

Недавно сын услышал по радио историю про незрячую девочку. Она совсем не видит, но хорошо учится, участвует в соревнованиях, побеждает. Его это очень зацепило.

– Мам, а как так? Она же не видит. Как она тогда всё делает?

Я стала объяснять, что человек узнает мир не только глазами, что зрение – это один из способов, один канал, через который к нам приходит информация о мире. И если он закрыт или работает иначе, человек учится по-другому: внимательнее слышать, чувствовать, запоминать, ориентироваться. Мозг удивительно устроен: он ищет обходные дороги.

А потом я спросила:

– А как мы вообще воспринимаем мир? Через что?

Дети стали вспоминать.

– Глазами, – сказал сын.

– Да. Зрением. Еще?

– Ушами.

– Слухом, правильно.

Кто-то добавил:

– Вкусом.

– Да, вкусом тоже.

И вдруг средняя дочь говорит:

– Обонянием.

Я на секунду остановилась. Хорошее такое слово для маленького ребенка – «обоняние». Уже почти подумала: наверное, в садике проходили что-то про органы чувств.

А через несколько мгновений она так же спокойно добавила:

– И осязанием.

Тут я уже повернулась к ней:

– Подожди. А что такое осязание?

Она посмотрела на меня совершенно честно:

– Не знаю.

Сын тоже сказал:

– Я тоже не знаю.

– Но ты же сейчас сказала это слово, – говорю я. – «Осязание». Где ты его услышала?

Она даже удивилась моему вопросу, будто ответ был очевиден:

– Ну как где? Бабушка молится в молитве.

И вот тут до меня дошло.

Мы с детьми обычно читаем короткие молитвы из детского молитвослова. Там многое дано совсем просто, по возрасту, и этой молитвы – исповедания грехов – у нас в детском правиле нет. А бабушка молится по взрослому молитвослову и часто читает вслух. Оттуда и пришли эти слова: «зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием…»

То, что я сначала приняла почти за случайное «умное слово», за след садика, энциклопедии или какого-то занятия, оказалось словом из молитвы. Ребенок еще не мог объяснить, что оно значит, но слово уже жило в нем. Оно вошло через бабушкину молитву, через то, что звучит рядом каждый день. И меня это очень тронуло, потому что вот они – зерна. Мы иногда даже не замечаем, как сеем: молитвой, сказанной вслух, походом в храм, коротким разговором, тем, как сами благодарим Бога. Ребенок еще не понимает смысла, но слово уже ложится в сердце. А потом, может быть, через нас, через семью, через эту тихую повторяемость дорастет и понимание. Об этом же я думала, когда на заре материнства в храме увидела девочку лет пяти-шести. Она стояла рядом со взрослыми и вместе со всеми пела «Отче наш». Я тогда смотрела на нее почти с изумлением: что же должны делать родители, чтобы ребенок в таком возрасте уже так участвовал в службе?

А теперь мой старший сын уже школьник, средней дочери около шести, и этим постом они вдруг начали петь Символ веры. Не потому, что я делала что-то намеренно. Просто они были рядом.

В последний раз мы шли на службу, и сын вдруг поторопил меня:

– Мама, скорей!

– Почему?

– Евхаристический канон начинается.

И я шла за ним и думала: как удивительно – совсем не там и не так, как я ожидала. Мы ведь специально это даже не обсуждали.

С рождением третьего ребенка я очень переживала, что уже не получается ходить в храм так, как раньше. Не в тот храм, куда хочется и когда хочется. И часто не так спокойно. Всегда возникает множество «но»: кто-то заболел, кто-то хочет спать, кто-то не выдержит, надо ехать ближе, надо выйти раньше, надо стоять у двери, надо срочно искать воду, платок, потерянную варежку, кого-то ловить… Сначала это переживалось почти как потеря прежней церковной свободы. А потом однажды пришла мысль: женщина спасается чадородием. Не как «ну всё, теперь можно никуда не ходить», а как утешение: дети не препятствие на моем пути ко Христу. Они тоже мой путь.

И теперь, когда мы снова не попали туда, куда мне хотелось, или пришли не тогда, когда я мечтала, или кто-то заболел ровно перед службой, я иногда мысленно говорю себе: «Слава Богу, у меня есть дети». Не всегда сразу получается сказать это с миром. Иногда сначала бывает: «Ох, ну что такое опять?» А потом уже: «Слава Богу».

На этой неделе мы разбирали балкон. Так случилось, что за время ремонта в разных частях квартиры он оказался завален всем, чем только может быть завален балкон: коробками, банками, какими-то досками, пакетами, вещами «потом разберем», вещами «это точно пригодится» и вещами, происхождение которых уже никто не мог вспомнить. Мы решили разобрать его к концу поста. В какой-то момент мы очень глубоко ушли в эту уборку. Прошло несколько часов. Я уже сама что-то оттирала, умаялась, начала внутренне злиться и унывать. И стала применять свой старый проверенный способ: когда я очень устала и начинаю раздражаться, я ищу, за что в этой ситуации можно поблагодарить.

Когда я очень устала и начинаю раздражаться, я ищу, за что в этой ситуации можно поблагодарить

Я вспомнила свои студенческие, не всегда удачные скитания по общежитиям и съемным квартирам и подумала: «Господи, спасибо Тебе, что у меня есть жилье, что я могу убирать свой дом, мой, настоящий, который можно привести в порядок». И почти сразу после этой мысли пришла средняя дочь. Села на пенек – да, у нас в квартире настоящие пеньки вместо стульев – тяжело вздохнула и сказала:

– Мама, я убираю ради Господа.

Я посмотрела на ее лицо. В нем было сразу всё: усталость, серьезность и та особая детская сосредоточенность, когда человек уже почти сдался, но все-таки держится за найденный смысл. «Ради Господа» не отменяло усилия, пыль и коробки, но почему-то помогало не бросить всё на середине. Вот так, наверное, и начинается маленький опыт христианского труда. Доброе дело редко делается совсем легко. В нем бывает и усталость, и «я больше не могу», и «почему именно я», и «а можно уже закончить». Но если внутри появляется «ради Господа», труд перестает быть просто уборкой.

Потом мы обсуждали с детьми добрые дела. Я каждый раз сама не сразу понимаю, как об этом говорить. С одной стороны, начнешь перечислять – вроде бы уже хвалишься. С другой – совсем не замечать добро тоже странно. Ребенку ведь важно увидеть: вот здесь ты помог, здесь удержался, здесь поделился, здесь сказал доброе слово. Не для того, чтобы надуться от важности, а чтобы поблагодарить Бога: «Господи, спасибо, что сегодня получилось».

И вдруг сын сказал:

– Я ничего доброго не делаю. Я грешный.

Я, честно говоря, опешила. Уже почти открыла рот, чтобы что-то ответить, но успела остановиться.

– А что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Ну, некоторые святые так говорят.

И тут я в очередной раз поняла, как осторожно нужно говорить о вере. Даже самые святые слова, если ребенок услышит их отдельно от духовного опыта, могут стать не смирением, а ловушкой. Вместо «я вижу свою немощь и иду к Богу» может получиться: «Я грешный, поэтому и делать ничего не буду». Мне вспомнилось искушение Христа в пустыне. Ведь там тоже звучали слова Писания, только произнесены они были так, чтобы подтолкнуть не к Богу, а к падению. Так и святые слова рядом с ребенком требуют живого пояснения.

Искушения Христа в пустыне. Фреска афонского монастыря Дионисиат

Если оторвать их от любви, молитвы и опыта Церкви, ребенок может услышать их совсем иначе, чем они были сказаны святыми.

Я сказала сыну:

– Святые видят в себе то, чего многие из нас часто просто не замечают, не потому, что они хуже нас, а потому, что их душа чище и зрение тоньше. Смотри, когда наш балкон был завален большими вещами, мы почти не видели пыли, мелких осколков, бумажек, крошек. Сначала всё внимание было на крупном: убрать коробки, доски, пакеты. А когда мы разобрали большое, вдруг стало видно мелкое, потому что стало светлее и свободнее. С душой, конечно, не совсем, как с балконом. Балкон можно однажды вымыть и закрыть дверь. А в душе человек всю жизнь что-то замечает, приносит Богу, просит очистить. Но чем больше в ней света, тем яснее видно то, мимо чего раньше проходил. На балконе это было понятно всем.

Апостол Павел ведь после обращения тоже не сказал: «Я был гонителем Церкви, значит, теперь ничего делать не буду, потому что я грешный». Наоборот. Он всю жизнь помнил, откуда Господь его позвал. Но эта память стала благодарностью, не поводом спрятаться, а силой служить.

И еще в Павле меня всегда поражает, что Господь как будто не сломил его характер. Савл был горячим, ревностным, сильным, убежденным. До встречи со Христом эта ревность была страшной: он гнал Церковь. После Дамаска огонь остался, но стал другим. Та же сила души, которая раньше разрушала, начала строить. В этом контексте я много размышляю о людях и, конечно, о детях. У каждого как будто есть свои места, где он особенно легко спотыкается. Сын, например, скорее не возьмет чужого: ни игрушку, ни лишний кусок пирога, ни спрятанную вкусняшку, не станет обманывать. Ему это внутренне чуждо. Зато со словом бывает сложнее: резкость, спор, неудачно брошенная фраза. А у дочки, наоборот: плохие слова проходят мимо легко, а вот удержаться от чего-то очень нужного или сказать правду ей бывает труднее.

И тут часто задаюсь вопросом: что труднее – бороться всю жизнь с одним главным грехом или со многими, рассеянными по всем сторонам? Ответа у меня, конечно, нет. Но Павел дает надежду хотя бы в одном: Господь видит не только нашу сегодняшнюю слабость, даже самую заметную и тяжелую. Он видит, во что может быть преображена сама сила, которая сейчас уводит человека не туда. Упрямство может стать верностью. Горячность – ревностью по Богу. Слово, которое ранит, – словом, которое защищает и утешает. Главное, чтобы человек встретил Христа и не прошел мимо.

Иногда дети вдруг поднимают такие темы, которые сам бы не решился начать. Недавно дочка спросила:

– Мам, а колдовство есть?

Вопрос, конечно, из тех, на которые хочется ответить сразу правильно, строго и навсегда. Но с детьми так редко получается.

Я сказала:

– Колдовство бывает. Но это недоброе. Это когда человек хочет заставить мир слушаться себя через какую-то силу без Бога.

– Через дьявола?

– Через злые силы.

– А волшебство? Оно же может быть добрым?

– В сказках – может. А в жизни у Бога это называется не волшебство, а чудо.

– А чем отличается?

Я сама на секунду задумалась, потому что для ребенка внешне всё может выглядеть похоже: было невозможно – стало возможно. Больной встал, незрячий увидел, двери темницы открылись.

– Волшебство, – сказала я, – это когда человек хочет, чтобы всё было по его воле. А чудо – это когда действует Бог. Не по заказу и не потому, что мы сказали какие-то правильные слова. Господь Сам являет чудеса там, где хочет, когда хочет и как хочет. Мы можем просить, молиться, надеяться. Но не можем заставить Бога.

Апостолы ведь тоже исцеляли, утешали, освобождались из темниц. Но они никогда не говорили: «Смотрите, какая у нас сила». Петр не исцелял своим именем, Павел не проповедовал собственным словом. Всё, что происходило через них, было не их личным могуществом, а Христовым действием. Они были не волшебниками, а свидетелями: не управляли чудом, а служили Богу.

В Деяниях апостольских есть Симон-волхв, который увидел силу, действующую через апостолов, и захотел получить ее как особое умение, но апостол Петр очень строго остановил его, потому что здесь как раз проходит граница: Божий дар нельзя присвоить и превратить в инструмент.

Мне кажется, детям это важно слышать. Особенно сейчас, когда вокруг так много сказочного и магического. Вера – не о том, как заставить мир исполнить моё желание. Она о доверии Богу. О том, чтобы постепенно научиться различать: где я хочу власти, а где прошу помощи; где пытаюсь управлять всем вокруг, а где учусь принимать Божию волю.

Детские вопросы умеют ставить всё на свое место. Иногда я думаю: вот бы, как апостол Петр или Павел, выйти и сказать слово, и чтобы тысячи людей услышали, поверили, пошли за Христом. А потом смотрю на детей, на недосказанные разговоры, на собственную усталость и думаю уже спокойнее: «Господи, дай сил хотя бы здесь не промолчать. В своем доме, среди своих. Подобрать не великое слово для тысяч, а то самое маленькое слово, которое сегодня покажет ребенку дорогу к Тебе».

Наверное, апостольство в семье – это не масштаб, а верность. Не обязательно обратить тысячи. Иногда – просто не отмахнуться от вопроса ребенка. Не сказать на бегу: «Потом». Не превратить веру в нравоучение, найти слово, которое не смутит, а откроет. Иногда – прочитать Евангелие малышу, который как будто ничего не понял. Иногда – объяснить, что «я грешный» не значит «я ничего не буду делать». И даже иногда всем вместе разобрать балкон ради Господа.

Праздник Петра и Павла уже совсем близко. Он венчает Петров пост, и в этом есть особая радость: мы не просто «дошли до даты», а как будто подходим к двум апостолам с тем малым, что смогли прожить за эти недели.

Дай Бог, сходим в храм. А дома дети задумали испечь «апостольский пирог» – с двенадцатью ингредиентами: орехами, сухофруктами, ягодами, всем тем, что удастся найти и что можно будет честно сосчитать. Поставим самовар, сядем за стол, поговорим о Петре и Павле, вспомним всех апостолов, которых успели заново узнать за пост. Поговорим, что хорошее получилось сделать за эти недели и поблагодарим Бога. И подумаем, над чем еще стоит потрудиться. Между летними постами ведь совсем небольшое расстояние – всего месяц. Не успеешь как следует убрать «балкон» души, а уже снова пора смотреть, что там накопилось.

И, может быть, в этом тоже есть главное утешение Петрова поста: Господь ведет людей очень разными дорогами. Одного поднимает из воды, когда тот уже тонет. Другого видит под смоковницей задолго до встречи. Третьему говорит короткое «следуй за Мной», и человек встает, оставляя прежнюю жизнь. Незаметного вдруг открывает для служения, а того, кто уверенно идет совсем не туда, останавливает на дороге. А иногда ведет через совсем малое: через детский вопрос, непонятное слово из молитвы, опоздание в храм, усталую уборку, праздничный пирог и тот самый разговор о Христе, который вдруг нужно начать прямо сейчас.

И дальше остается только просить, чтобы хватило любви, внимания и верного слова. А как всё это прорастет – знает Господь.

Татьяна Бибикова 10 июля 2026

Издательство
Сретенского монастыря