Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления
«Чудо Рождества: от звезды Вифлеема к свету Богоявления» – очень важная и ценная книга, которую будет интересно перечитывать каждый год, открывая для себя всё новые смыслы.
Успенский пост с детьми: от ягодного пирога – к Святой Троице
Преображение в этом году мы отмечали ягодным пирогом. На столе стоял наш любимый самовар, дети выбирали себе самые красивые куски, а разговор довольно быстро ушел на Фавор.
Я рассказывала им про облако, которое паломники ждут на горе в праздник Преображения. В Евангелии говорится, что во время Преображения учеников осенило светлое облако, и из него раздался голос Отца: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный… Его слушайте» (Мф. 17: 5). И до сих пор в ночь праздника многие паломники на Фаворе становятся свидетелями того, как перед рассветом облако спускается на гору, окружает монастырь и людей. Для верующих это остается особым напоминанием о евангельском событии.
Рассвет на горе Фавор. Фото конца XIX века. Сайт: wikimedia.org
|
У нас в семье есть и свой свидетель. Несколько лет назад моя мама оказалась на Преображение на Святой Земле. Ночью они пешком поднимались на Фавор вместе с другими паломниками, ждали службы, молились. А потом, уже в предрассветные часы, облако действительно пришло и накрыло гору. Мама всегда особенно вспоминает его прохладу после долгого подъема и жаркой ночи.
Дети слушают эту историю завороженно. Хотя знают ее далеко не первый год. Я, впрочем, тоже. Каждый раз, когда мама рассказывает про Фавор, во мне возникает то же удивление. Евангельская история, которую знаешь много лет, вдруг оказывается почти рядом: вот гора, вот ночной подъем, вот твоя собственная мама стоит среди паломников, и на них опускается прохладное облако. Конечно, тайна Преображения бесконечно больше любого видимого знака. Но иногда Господь дает человеку такое маленькое прикосновение к ней, которое потом остается с ним на всю жизнь.
Тем временем мы ели пирог. И разговор неожиданно вернулся к праведной Иулиании Лазаревской, о которой говорили несколько дней назад. История Иулиании детей очень впечатлила. Особенно годы голода, когда в ее доме почти не оставалось обычной еды и приходилось печь хлеб из лебеды и древесной коры. Дети долго это обсуждали. Как жили? Как кормили детей? Как вообще можно есть такой хлеб?
И вот мы сидим, снова вспоминаем голодные годы, хлеб из травы, людей, которым Иулиания отдавала последнее, и сын, доедая пирог, совершенно спокойно сообщает:
– Я сегодня ужинать не буду. Я не голодный. Я лучше еще пирога поем.
Я посмотрела на него и в очередной раз подумала о странном свойстве детских разговоров о вере. Можно только что глубоко сочувствовать голодному человеку, восхищаться щедростью святого, а через несколько минут жить так, словно этого разговора вовсе не было. Ну как можно искренне переживать о голодных детях XVI века и совершенно искренне считать ягодный пирог прекрасной заменой ужину?
Долгое время меня это озадачивало. Кажется, столько говорили, ребенок слушал, задавал вопросы, всё понял. Почему же это никак не отразилось на следующем его поступке? Раньше это даже огорчало. Пока однажды я сама не оказалась примерно в таком же положении.
В прошлом году я училась водить машину. К теоретическому экзамену подошла со всей возможной ответственностью: выучила правила, прорешала тесты, отдельно натренировала перекрестки. В какой-то момент я даже рассказывала инструктору, как хорошо теперь разбираюсь в этой теме. Перекрестки практически были моей сильной стороной. И почти сразу после этого мы подъехали к одному из них. Я приготовилась поворачивать.
– Подожди, – сказал инструктор. – Давай сначала этих пропустим.
Я посмотрела на него совершенно искренне:
– Почему?
Он выдержал небольшую паузу.
– Помеха справа.
И в этот момент у меня словно загрузился целый кусок учебника.
Я знала это правило. Я десятки раз правильно применяла его в тестах. Если бы на экране появилась картинка с машинками и вопросом, кто должен проехать первым, скорее всего, ответила бы мгновенно. Но реальный перекресток, реальные машины, мое собственное движение – и я не узнала в происходящем прекрасно выученного правила. Знание уже было. Опыта, который помог бы мгновенно соединить его с жизнью, еще не хватало.
С тех пор мне гораздо спокойнее смотреть на похожие детские проявления. Ребенок вполне может услышать и понять что-то важное, даже принять это сердцем. Но между «я знаю» и «я умею жить согласно тому, что знаю» лежит довольно большой путь. Мы, взрослые, проходим его годами и тоже постоянно обнаруживаем собственные «помехи справа», которых почему-то не узнаём, хотя правило учили давно. А рядом иногда нужен человек, который спокойно скажет: «Подожди. Посмотри еще раз».
Пирог тем временем дал разговору еще одно направление. Я вспомнила студенческие годы и соседку по общежитию, которая в то время ходила на катехизаторские курсы. Однажды ей поручили подготовить сообщение о чревоугодии. Она вернулась невероятно воодушевленная и стала подробно рассказывать мне, что чревоугодие, оказывается, тоже бывает разным. У преподобного аввы Дорофея говорится о двух его видах. Чревобесие – когда человеку важно много есть и наполнять желудок. Гортанобесие – когда главное уже не количество, а наслаждение вкусом, стремление непременно съесть что-нибудь особенно приятное. Мы тогда обе настолько впечатлились, что на ближайшую неделю наши студенческие трапезы заметно оскудели на всякий случай.
И вот спустя много лет я поняла, что настало время поделиться этим знанием с собственными детьми. Тем более ситуация располагала. Я начала рассказывать про чревобесие, дошла до второго понятия и забыла слово. И сразу вспомнила, что много лет назад моя соседка по общежитию забыла ровно его же. Тогда мы долго пытались подобрать определение и в конце концов назвали это «вкусненьколюбием».
Детям слово понравилось мгновенно. В нем оказалось что-то очень понятное: возможность чуть улыбнуться самому себе и заметить собственное желание прежде, чем оно успело стать хозяином положения. Теперь «вкусненьколюбие» периодически звучит у нас за столом. Иногда дети напоминают о нем друг другу. Иногда – мне. И в этом, пожалуй, тоже есть один из способов, которыми когда-то услышанное постепенно входит в жизнь. Даже если на столе плоды Преображения.
Через несколько дней мы говорили о святой равноапостольной Елене. Ее история вообще удивительно деятельная. Она происходила из незнатной семьи, стала матерью будущего императора Константина, пережила разлуку с мужем, а когда сын пришел к власти, получила от него высочайший титул и огромные возможности. Елена была христианкой; древние источники позволяют говорить и о том, что ее вера могла повлиять на отношение Константина к христианству.
Мне в этом особенно дорого то, что материнское участие в жизни ребенка не заканчивается тогда, когда он вырос настолько, что мы уже почти ничего не можем за него решить. Пока дети маленькие, нам кажется, что их жизнь буквально помещается в наших руках: мы выбираем школу, врача, еду, книги, следим, куда они идут и с кем разговаривают. Потом область нашей власти неизбежно становится меньше. А молитва остается. Мы можем не знать, когда и каким образом она отзовется в жизни взрослого ребенка. Но от этого она не становится менее материнской.
А молитва остается. Мы можем не знать, когда и каким образом она отзовется в жизни взрослого ребенка
Самое известное дело святой Елены относится уже к последним годам ее собственной жизни. Ей было около восьмидесяти, когда она отправилась в Святую Землю искать места, связанные с земной жизнью Христа, и Крест, на котором Он был распят. Мне трудно представить даже физическую сторону этого пути. Не современный самолет, не паломнический автобус. Огромное расстояние, возраст, встречи, поиски, расспросы, необходимость разбираться в том, что за три столетия оказалось скрыто, перестроено, забыто.
Крест был найден. На святых местах начали возводить храмы. Елена помогала бедным, устраивала трапезы и, по житию, могла сама прислуживать нуждающимся. Ее положение давало ей очень многое. И почти всё, что было ей дано, постепенно оказалось направлено к Богу. Мне вообще кажется важным иногда смотреть на дар именно так. Дар – это ведь далеко не всегда только талант. Им может оказаться положение, возраст, образование, деньги, характер, способность организовывать людей, настойчивость, свободное время, сила. Даже пережитое когда-то горе может однажды оказаться тем, через что мы особенно хорошо слышим другого человека. Вопрос лишь в том, вокруг чего всё это собирается. У святой Елены к концу жизни удивительным образом собрались вместе опыт, воля, положение, материнство, вера, и из этого выросло служение, плоды которого остались далеко за пределами ее собственной судьбы.
Дочка слушала очень внимательно. А в самом конце спросила:
– А когда Елена нашла Крест, она еще раз крестилась?
Я объяснила, что Крещение в жизни человека совершается один раз. В Символе веры мы так и произносим: «Исповедую едино Крещение во оставление грехов». В Крещении человек соединяется со Христом, получает новую жизнь в Церкви. А когда после Крещения мы грешим, Господь оставил нам путь покаяния – таинство Исповеди.
В. Сазонов. «Святые Константин и Елена вокруг Животворящего Креста Господня»
|
Отсюда мы естественным образом дошли до Адама и Евы. До них, надо сказать, мы в домашних разговорах доходим регулярно. Сын к прародителям относится с некоторым накопившимся недоумением.
– Ну зачем они это сделали? – периодически возмущается он. – Зачем Адам послушал Еву, а Ева послушала змея? Мы бы сейчас гуляли себе в раю!
В таких случаях я обычно вспоминаю что-нибудь совсем недавнее.
– Помнишь, вы в магазине начали баловаться? Ты зачем это делал?
Он смотрит на меня с той же невинностью, с которой человечество веками объясняет свои поступки:
– Я сестру послушал.
Я перевожу взгляд на сестру.
Она мгновенно:
– Нет! Это он первый начал меня подговаривать!
Тогда я снова смотрю на сына:
– Ну и почему же ты ее послушал?
Обычно здесь возникает длинная пауза.
Адам и Ева внезапно оказываются немного ближе.
Разговор вернулся к Крещению.
– Нет, мам, – сказала дочь, – а можно я все-таки еще раз покрещусь? Чтобы у меня точно никаких грехов не было?
Я снова объяснила про Исповедь. Она задумалась и вдруг спросила:
– А почему я тогда не исповедуюсь?
Вопрос был настолько серьезным, что я решила не отмахиваться возрастом.
– А какие грехи ты вообще уже знаешь? Какие помнишь?
Дочка оживилась:
– О! Например, младшая сестренка разлила ряженку и никому не сказала.
Внутри меня в этот момент начался совершенно непедагогический смех: хорошенькая могла бы получиться исповедь. Впрочем, взрослые иногда делают почти то же самое, только значительно сложнее формулируют. Начинаешь, например, с собственного раздражения, а через две минуты уже обстоятельно объясняешь, какие именно люди, события и особенности чужого характера довели тебя до этого состояния. Формально исповедуешься ты, а узнает священник почему-то гораздо больше обо всех остальных.
Я осторожно увела разговор от ряженки к тому, какие еще грехи дочь знает. И тут она совершенно осмысленно начала перечислять: не слушаться, обижать, толкать, дразнить, отбирать у другого еду, слишком увлекаться сладким, не хотеть идти в храм. Я слушала и думала, как легко нам бывает заранее решить, что ребенок пока слишком мал для серьезного разговора. Конечно, пятилетнему человеку еще предстоит очень многое понять. Как и взрослому. Но совесть уже говорит с ним на том языке, который он способен услышать. Ребенок может сначала вспомнить чужую ряженку, а потом, если его мягко не торопить, довольно ясно увидеть что-то свое. Сначала человек узнает слово. И постепенно узнает внутри него себя.
Но совесть уже говорит с ним на том языке, который он способен услышать
После этого мы плавно перешли к истории мученицы Софии и ее дочерей.
София жила в Риме во II веке и одна воспитывала трех дочерей – Веру, Надежду и Любовь. Девочкам было двенадцать, десять и девять лет. Их мать была христианкой и растила детей в вере во Христа. Семья не скрывала своей веры. О них донесли императору Адриану. Софию с дочерьми вызвали на суд и потребовали принести жертву языческой богине. Они отказались. Девочек стали мучить одну за другой на глазах у матери. София не могла прекратить происходящее. Она была рядом, молилась и укрепляла дочерей. Все трое приняли мученическую смерть. После этого Софии позволили забрать их тела. Она похоронила детей и три дня оставалась возле их могил. Там закончилась и ее собственная земная жизнь.
Обычно дети слушают жития очень по-разному. Кто-то цепляется за деталь, кто-то сразу задает десять вопросов, кто-то потом внезапно вспоминает историю через неделю в совершенно неожиданном месте. Но в этот раз дочь просто заплакала. А сын возмутился.
– Мама, ну почему они все такие? Святые – они все такие тихие. Почему она не боролась? Почему они не отстаивали свое? Почему она не защищала своих детей? Почему?
Я задумалась. Можно было сказать про смирение. Про принятие воли Божией. Всё это было бы верно – и одновременно недостаточно. Потому что христианское смирение вовсе не означает, что зло становится добром и ему нужно помогать совершаться.
Мученицы Вера, Надежда, Любовь и матерь их София
|
Если мать может защитить ребенка, она защищает. Если можно уйти от опасности, позвать на помощь, остановить насилие, сделать то, что от нас зависит, вера не требует сложить руки. Но София оказалась перед силой, которую физически остановить уже не могла. И тогда я сказала сыну:
– Они как раз боролись. Только не так, как ты сейчас представляешь. Император мог причинить им боль. Мог отнять у них жизнь. Но ему нужно было еще одно – чтобы они сами отказались от Христа. Вот этого он сделать за них не мог. И они не отдали ему свою веру.
Наверное, именно здесь мученичество остается одной из самых трудных для детского понимания тем. Да и для взрослого тоже. Нам хочется, чтобы Бог остановил страдание раньше. Чтобы святой спасся. Чтобы мама сумела защитить детей. Чтобы мучитель вдруг изменился, дверь открылась, пришла помощь.
Христианство не просит нас перестать чувствовать ужас. Оно вообще не называет смерть и жестокость нормой. Но оно показывает еще одну границу человеческой свободы: у человека можно отнять очень многое, а согласие души принадлежит ему перед Богом. София не смогла избавить дочерей от мучителей. Но до самого конца помогала им сохранить то, что мучители отнять силой не могли.
Дочка еще какое-то время молчала. Мне кажется, некоторые жития и не должны немедленно укладываться в детском сознании в ясную форму. С ними можно просто побыть.
После Софии царица Тамара кажется почти полной противоположностью.
Здесь перед нами женщина, у которой была власть. И очень большая. Она стала правительницей Грузии в конце XII века. Ей приходилось принимать государственные решения, вести переговоры, отправлять войска, противостоять мятежам, заботиться о Церкви, поддерживать монастыри.
Перед военными походами Тамара молилась. Во время сражений могла оставаться в храме и ждать известий, продолжая молитву. При ней Грузия достигла такого расцвета, что ее правление вошло в историю как золотой век. Но особенно меня трогает даже не масштаб ее власти, а то, как она ее понимала. В одном из обращений к духовенству Тамара говорит о душах, которые Бог доверил их попечению. Перед смертью она поручает Христу и народ, вверенный ей, и собственных детей.
И тут мои дети оживились. После нескольких бесед о многодетных святых матерях у них уже появился свой критерий интереса к житию:
– А у нее самой сколько детей было?
У Тамары было двое: сын Георгий, будущий царь Георгий IV Лаша, и дочь Русудан, которая тоже впоследствии стала правительницей Грузии. Но в памяти народа Тамара действительно осталась женщиной, чье попечение простиралось гораздо дальше собственной семьи. Мне нравится этот образ материнства, потому что он совсем не требует размывать само слово «мать». У нее были свои дети, которых она любила. И одновременно была огромная ответственность за людей, отданных под ее власть. Власть у Тамары всё больше становится обязанностью отвечать: за Церковь, за бедного, которому не помог вовремя, за солдат, которых отправляешь на войну, за справедливость собственного решения, за то, что происходит с людьми, чьи судьбы в какой-то мере оказались тебе доверены.
Детей, однако, в житии Тамары заинтересовало другое.
– А где ее мощи?
Точного ответа нет. Место погребения святой царицы Тамары до сих пор остается неизвестным. Существуют разные версии: одна связывает ее гробницу с Гелатским монастырем, другая – с монастырем Святого Креста в Иерусалиме. Я вспомнила слышанное когда-то красивое предание об ангелах, которые забрали ее тело и унесли на небо, и тут сын мгновенно спросил:
– А зачем ангелам тело?
Я снова задумалась.
– Незачем. Это люди сложили красивую историю, потому что очень любили Тамару. А как было на самом деле, мы не знаем. Иногда Господь оставляет что-то сокрытым от людей.
Дочка явно осталась этим немного обеспокоена.
– То есть никто не знает, где она?
– Люди не знают, где ее могила. Но у Бога никто не теряется.
Этого ответа ей пока оказалось достаточно.
Через несколько секунд возник новый вопрос:
– А у ангелов есть Ангелы Хранители?
– Нет. Ангелы сами служат Богу. А Господь хранит все Свое творение.
– Всех сразу?
– Всех сразу.
Она немного подумала.
– А Тамара преобразилась? Как Христос?
Вот здесь наш разговор неожиданно вернулся туда, откуда начался несколько дней назад, – к Фавору.
– Как Христос – нет. На Фаворе Христос показал ученикам Свою Божественную славу. А человек может преображаться Божией благодатью. Поэтому святые меняются рядом с Богом, становятся всё больше похожими на тот замысел, который Он имеет о человеке.
На Фаворе Христос показал ученикам Свою Божественную славу. А человек может преображаться Божией благодатью
Сын тут же спросил:
– А Бог знает про этот мир вообще всё?
– Всё.
– Прямо всё-всё?
– Этот мир – Его творение. Господь знает его полностью.
– Но как Он может столько понимать? Как можно знать устройство всего? Как Он успевает всем управлять?
На этом месте вмешалась дочь:
– А может, проще было бы, если бы богов было много? Один за одним следит, другой – за другим. Тогда бы они всё успевали.
Я невольно улыбнулась. Когда-то целые народы рассуждали примерно так же и распределяли между множеством богов море, войну, урожай, ремесла, любовь, домашний очаг.
– Нет, – сказала я. – Бог один.
– Один?
– Один. Но мы верим в Святую Троицу: Отца, и Сына, и Святого Духа. Три Лица – и один Бог.
По выражению лица дочери было ясно, что ей совсем не ясно.
Тогда я взяла старый образ с тремя свечами, который приводил еще священномученик Дионисий Ареопагит. Если поставить три свечи рядом и соединить их пламя, свечей останется три, а огонь будет один. Конечно, ни один земной образ не может полностью объяснить тайну Святой Троицы. Но ребенку иногда нужна хоть какая-то ступенька, с которой можно посмотреть немного выше.
Сын тут же спросил:
– А можно тогда сказать, что Христос тоже создал мир?
Этот вопрос заставил меня саму рассуждать аккуратнее. Мы привыкли говорить детям: «Бог создал мир», а рядом в детской истории появляется Рождество – Младенец Христос рождается в Вифлееме. И очень легко может сложиться ощущение, будто сначала был Бог Отец, потом Он сотворил мир, а значительно позже появился Христос. Но Сын Божий не начал существовать в Вифлееме. В Рождестве Он стал Человеком, воплотился от Пресвятой Богородицы. А Бог Сын существует вечно, как и Отец, и Святой Дух.
– Бог творит как Святая Троица. В сотворении мира действуют Отец, Сын и Святой Дух.
Он задумался.
Но главный вопрос по-прежнему его беспокоил:
– Всё равно. Как Бог может настолько много знать?
И тут мне помог его собственный пример. Сын очень любит работать с конструктором, строить технику. Причем инструкции его интересуют гораздо меньше, чем возможность придумать что-то самому: машину с неожиданным устройством, странный механизм, постройку, у которой потом долго объясняются функции каждой детали.
– Вот когда ты сам придумал и собрал машину, – сказала я, – ты хорошо понимаешь, как она устроена?
– Конечно.
– Можешь показать, зачем здесь эта деталь, что умеет вот эта часть, почему колесо крепится именно так?
– Да.
– А новорожденный малыш сможет посмотреть на нее и понять всё то же самое?
Он засмеялся:
– Нет.
– Почему?
– Он маленький. Он ничего еще не понимает.
– Вот и мы иногда пытаемся представить Божие знание только своей мерой. Ты понимаешь свое творение гораздо лучше малыша. А между нами и Богом разница несравнимо больше. Господь всеведущ и всемудр. Он видит Свое творение совсем не так, как мы с тобой смотрим на него с маленького кусочка земли.
Сын помолчал. Потом кивнул:
– У меня только конструктор... А у Бога – весь мир.
Конечно, это тоже всего лишь детский образ. Бог бесконечно больше любого человеческого мастера. Но иногда одного понятного образа хватает, чтобы сложный вопрос перестал пугать и мог спокойно остаться внутри ребенка, расти вместе с ним.
А я потом еще долго думала о нашей беседе. Интересная получилась неделя. Начали мы с ягодного пирога и Фаворского облака. Потом успели поговорить о голоде, чревоугодии, Кресте Господнем, Крещении, Адаме и Еве, Исповеди, мученичестве, ангелах, Святой Троице и сотворении мира. Если бы я заранее составляла план «беседы о равноапостольной Елене, мученице Софии и царице Тамаре», ничего подобного в нем, конечно, не было бы.
|
Но, может быть, именно так дети и входят в сложные вещи веры. Не по прямой. И святые помогают здесь не потому, что из каждого жития непременно нужно вывести одну понятную добродетель. Наоборот, чем внимательнее всматриваешься, тем сильнее видно, насколько они разные. Елена получает огромные возможности и направляет их на поиск святынь и служение Церкви. София оказывается там, где человеческих возможностей почти не осталось, и сохраняет верность Богу вместе со своими детьми. Тамара получает власть над целой страной и проживает ее как ответственность за людей, доверенных ей.
Сын был прав: некоторые святые действительно кажутся нам удивительно тихими. Но тишина оказывается разной. Иногда за ней стоит молитва матери о взрослом сыне. Иногда – мужество не отдать мучителю собственную веру. Иногда человек ночью стоит на коленях перед иконой, а утром принимает решения, от которых зависит судьба страны.
Святость совсем не делает людей одинаковыми. Скорее она постепенно собирает каждого вокруг Бога – с его характером, обстоятельствами, дарами, возрастом и той мерой ответственности, которая ему дана. Мы видим только отдельные кусочки человеческой жизни. Как ребенок смотрит на сложную машину и различает колесо, дверцу, несколько ярких деталей. Господь видит всё.
Не каждый вопрос нужно закрыть сразу. Что-то ребенок поймет сейчас. Что-то узнает потом на собственном перекрестке. К чему-то вернется через годы. А что-то, возможно, так и останется тайной, перед которой достаточно однажды остановиться, как перед светлым облаком на Фаворе, и знать, что мир Божий гораздо больше того, что мы сейчас способны вместить.
23 августа 2026
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.