Главная > Журнал > Общество > Асфальтовое купание

Асфальтовое купание

Владимир Крупин

Распечатать

Сложно себе представить христианина, который бы не мечтал побывать на Святой Земле, увидеть земную Родину нашего Спасителя. И те, кому удается увидеть гору Фавор и реку Иордан, пройти Крестным путем Господа нашего Иисуса Христа, бережно хранят эти воспоминания. Книга православного писателя Владимира Крупина «Стояние в молитве», которая вышла в Издательстве Сретенского монастыря воедино собрала рассказы и его дневниковые записи, которые появлялись во время паломничества на Святую землю.

Прикосновение к вечности

Слава Тебе, Господи, опять я в Святой Земле, слава Тебе! Дай Бог паки и паки ходить по улицам Иерусалима и улочкам Вифлеема, стоять на Фаворе, погружаться в Иордан, восходить на Сорокадневную гору... Дай Бог вновь посетить все навсегда любимые места Палестины. И оживает во мне радостное и благодарное чувство – я в Святой Земле! Сердце счастливо, грудь вдыхает животворный воздух спасения. Жизнь моя пошла на закат, и никуда мне уже больше не хочется, только на родину, в Вятку, и сюда, в святые пределы, которые прошли стопы Его. Сижу в прохладном дворике монастыря Герасима Иорданского, слышу, как попугай вперемешку с арабскими и греческими словами кричит по-русски: «Слава Богу! Слава Богу!» Это, сказала монахиня, его русские паломники обучили. Сижу и думаю: жил я только в детстве и старости, остальное – суета сует. Солнечное счастье открытия Божиего мира вскоре, по мере взросления, затенилось заботами дня. И вот – как и не жил, а было только детство да этот приход в Святую Землю. Да, так. Разве что-то значат наши дела, какие-то свершения по сравнению с безмерной величиной прихода в мир Христа? И что такое любые страдания по сравнению с Его крестным подвигом? Попугай кричит: «Бай-бай, бай-бай! – И после паузы: – Слава Богу, слава Богу!»

Давно, в детском блокноте, записал я от деда слышанный им, в его детстве, духовный стих: «Наша жизнь словно вскрик, словно птицы полет и быстрее стрелы улетает вперед. И не думает ни о чем человек, что он скоро умрет и что мал его век». Была в нем строка: «Наша жизнь словно сон, но не вечно же спать!» – тогда не понятная. А все просто, главное – у Бога нет смерти. День кончины – это день рождения в жизнь вечную, так что смысл земной жизни – однажды проснуться в жизни вечной со спокойной душой. И это осознание – главный подарок Святой Земли. А она – уже навсегда – основа моей жизни. Она для меня – синоним Святой Руси. И это я записываю во взрослом блокноте, во время краткого пребывания на том месте, где ночевало Святое Семейство, уходящее от царя Ирода в Египет.

О, сколько же всего я перечитал о Святой Земле! Вбирал в себя текст прежде всего как читатель, а иногда и как человек, который дерзает добавить что-то свое. И в этом случае по-хорошему завидовал всем: игумену Даниилу, Трифону Коробейникову, Григоровичу-Барскому, Муравьеву, Норову, Хитрово, Смышляеву, Скалону, Лисовому, Житеневу – в общем, всем. Ибо изумлялся их памяти, их системному подходу. Как они привлекали в труды такое количество дат, событий, фамилий? После них я и не посмел бы писать научный труд, у меня задача скромнее – передать те ощущения, которые испытывал, пребывая в святых пределах. Если Господь и раз, и два, и три привел тебя в Палестину, нельзя же быть скрягой, обладающим богатством и не хотящим делиться им с теми, кто не смог сам посетить святыни Востока.

Пустыня святого Саввы Освященного

Помню неохватные взглядом свалки мусора, когда долго добирались до многострадальной Лавры Саввы Освященного. Они дымились. И звали эти места геенной. Сейчас и мусора, и дыму поменьше. Тот перегорел, новый не валят. Может быть. В Лавре служба. Стоим. Тихонько отзывают, ведут наверх, к келье святого Иоанна Дамаскина. Знаменита поэма о нем графа Алексея Константиновича Толстого. «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды! <...> И в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду!» Цитирую – и видится эта молитвенная свобода человека, ушедшего от мира, от денег, от почестей. И куда? К послушанию чистить выгребные ямы в монастыре. И только сжалился жестокий старец, когда зазвучал обряд отпевания, написанный Иоанном. А точное изложение православной веры? Вот здесь написано, здесь. Тут свеча горела, тут он сгибался над рукописью. Выходил на выступ над пропастью, читал звездное небо, как мы газету. Днем видел стада коз, слышал шум потока внизу, то слабый, то тревожный. Тут и Мертвое море рядом, и кумранские рукописи тут обнаружены. Там, у моря, – Моссад, за морем – гора Моисея, Нево, и гора Ирода, Мохерус, похожая на Иродион, который недалеко от Вифлеема. Вряд ли сопоставлял все это преподобный Иоанн, но, думаю, отражалась же близость ветхозаветных и новозаветных мест на высочайшем уровне его творений. Вот у него-то – творения, у нас – записочки.

Пещерная келья прп. Иоанна Дамаскина в Лавре прп. Саввы Освященного. Фото: obitel-minsk.ru

Монах. Из Сибири. Был на Афоне в монастыре Хиландар, как раз где икона святого Иоанна Дамаскина «Троеручица». Полторы тысячи лет монастырю. Святой Савва ходил и увидел огненный столп. Божия Матерь ему: тут строй монастырь. Будет стоять до Второго Пришествия. Сотни монахов были убиты в начале VII века. Осталось два или три. И еще были монастыри, основанные Саввой, но остался только этот.

Служба. Только несколько свечей горит. Потолок низкий. Монахи стоят как темные столбики, которые его поддерживают. Электричества нет, вода дождевая лишь. Русский старик-монах качает рукояткой водяной насос и кричит: «Дали визу на три месяца. Не продлевают. Отсижусь. Если что, спрячусь. Тут хорошо. Афонский устав. Молитва ночная. И женщинам нельзя».

Слышно, как оставленные у автобуса женщины поют молитву. Они поднялись на гору, чтоб было нам слышнее. Может ли диавол спастись? Может ли Господь простить его? Где и поднимать такие вопросы, как не в монастыре, обагренном кровью мучеников за Христа, столько натерпевшихся от слуг диавола? «А почему нет? – отвечает монах. – Я не от себя скажу, от Антония Великого. Его сам сатана вопрошал. Более того, Господь попустил и такое, что даже

Великий Антоний не понял, кто перед ним. Приходит мужчина, простой человек, просит ответить, примет ли Бог покаяние от диавола. Антоний встал на молитву, и ему ангел после молитвы открыл, что Господь никого не отвергает, потому даже самые отчаянные грешники не отчаивались, а приносили покаяние. А почему, думаете, так Господь решил? Потому что на суде сатана может возопить: я хотел покаяться, а Бог не допустил. Чтобы у него такого довода не было. Так разумею. И когда снова тот человек пришел, Антоний уже знал от ангела, кто задавал вопрос. Сказал: «Стой на одном месте, обратись к востоку и день и ночь взывай: "Боже, помилуй мя – злобу древнюю ".

И так сто раз. Потом говори: "Боже, помилуй мя – прелесть помраченную". И это тоже сто раз. И еще: "Боже, помилуй мя – мерзость запустения". Опять стократно. Взывай непрестанно, ибо не имеешь состава телесного и не можешь устать. И что, спро́сите, сказал Антонию сатана? Захохотал! «Чернец, да как же я сам себя назову злобой древней, прелестью помраченной, мерзостью запустения? Да я живу лучше всех, да у меня столько слуг, море грешников, я царствую над ними, они любят меня, живу в их сердце, ходят все они по воле моей, а ты хочешь, чтоб я стал рабом покаяния? Как променяю власть на бесчестие?» Вот такой вам ответ».

Монастырь святого Феодосия

Сумерки совсем. Костница. Мужчина светом из окошечка мобильника освещает пространство. Черепа, черепа. Слева, справа по стенам. У алтаря два желтых черепа на подставке. Монах: «Их носим во время службы. На черепах некоторых проявляются кресты». То есть жизнь их продолжается. Лампада алого цвета, огонечек как звездочка. Уходил, оглядывался. Все ушли, еще постоял. Приложился.

Запах полыни. Мальчишки настоятельно требуют «ван доллар». У нас и рублю нищие рады. Дал одному рубль. «Сувенир!» – восклицает он, но все-таки просит доллар. Конфету дал маленькому. Он побежал, у него ее отобрал другой, у другого третий. Естественный отбор.

Отскакивают просители, когда на них направляют камеру. Ветер. Носятся и листья, и мусор в воздухе. И вдруг это напомнило одну из Страстных Суббот, когда приехал в свое Никольское. Очередища освящать куличи была от автобусной остановки. Топил баню. Вышел из предбанника, а до того было дождливо и полутемно. Тут небеса посветлели, приблизились, и стали сыпаться крупные хлопья белого снега. Еще и солнце засияло, ну! И церковь наша заневестилась под этой снежной фатой. Оказывается, анчар – это плодоносящее дерево, на нем зреют... содомские яблоки, вот как. Жена Лота окаменела от наказания. Хемор – глина, отсюда – керамика. Трупы в ней, соответственно, окаменевают, сохраняются как в вечной мерзлоте. О мерзлоте это я за гида домыслил. Едем вдоль Мертвого моря. «Цель – восстановить гармонию ветхозаветного мира».

Это гида изречение. Как восстановить? Без Христа? И чего они восстановят? От моря – к Хеврону. Дорога патриархов. Гид о расставании отцов и детей. Плакали. Господь с Иисусом Навином допустил в землю обетованную только детей. Кстати, три юноши, которых Авраам принимал под дубом, шли для образумления жителей Содома. И в Хевроне было развратно, но ради Авраама сохранился дуб. Что писать, все знают – усох дуб. Зеленела последняя веточка в 1996-м. Росточки появились. Больше и меньше. Больший назван Авраамом, тот, что поменьше, – Саррой. Араб продает желуди, показывает на остатки дуба и на них, говорит: «Бэби, бэби». Гробницы. Влез и вылез. Три яруса. Грабили, было что грабить. Но заметили, что гробокопатели гибли, поняли – Божий гнев, перестали. В гробницу пророков нас не пустили – режим. Говорят, что отсюда под землей ходы и в Иерусалим, и в Вифлеем. Евреи создали государство, но светское. Такие держатся только законом. Не заветы выполнять, а жить хорошо хочется. Не того Бог хотел от избранных. Узнал, что талмудические евреи ходят в черных шляпах, ветхозаветные – в ермолках, остальные – так называемый авангард.

Мамврийский дуб. Фото: Tallulah Bowman/Unsplash

Авдат – город, растворенный пустыней. «Высокое разрушается, низкое заполняется». Ссылки на афоризм гид не дал. Вокруг холмы и впадины. Поверить, что тут вот взгорбилось, а тут осело без чьей-то воли и плана, трудно. Что-то на что-то стало походить. «Геотектонические сдвиги не позволяют быть однозначному умозаключению». Изысканно, однако. Говорит о караванах. Тут ссылка на Флавия, что надо вокруг каравана неделю скакать. По десять тысяч верблюдов, и все нагруженные. Развалины. Кто разрушил? Что спрашивать, тут было кому разрушать. Михвар, Иродион, Моссад – последние крепости иудеев. Тит, войска обложили. Крепость Ирода на Мертвом море долго держалась. Но поняли – конец. И что сделали? Воины сами убили всех женщин, детей, жен, матерей, осталось их десять. Бросили жребий. Выпало одному. Он заколол девятерых, под конец и себя. От этого места название израильских спецслужб – Моссад.

Берега моря будто в наледи, будто в белом прибое. Это соль. Всюду теплицы, которые здесь лучше назвать холодицы, они спасают растения от жары.Вспомнишь тут дымящие в полярной ночи «крейсеры» Магадана. Там-то теплицы.

Ущелье, из которого выходит Кедрон. Далее – оазисы. И вот – Кумран. Кумранские свитки. Проскакиваем. Брошенные иорданские казармы. Все время справа мыльные воды Мертвого моря. Светлая полоса на середине – Иордан.

Едем. Какой разный небосклон! Даже потерял ощущение сторон света. От усталости сумеречное состояние, свет приглушенный, слабо-желтые склоны, зеленые кусты, взрывы красного – кусты цветут, вдали ровные ряды плантаций финиковых пальм.

Иаков боролся с Богом. Зачем? Звенят слова: Бархаба, Маккавеи, землетрясения, колонна придавила, госпитальеры... Оказывается, «пустынцы» здешние и не хотят дождя, он несет соль на поле, которое потом надо вновь опреснять. Хватает ночных рос. К Иордану от Иерихона. Сбрызнуло. Освеженная зелень, легко дышать, не хочется в автобус, в искусственно охлажденный воздух. Водитель: «Холодно. Может, повернуть?» Да как это можно!

Каждый день бесконечен. Как вместить – утром служба в храме миссии, Иерихон, дорога к Иордану, и служба будто была в прошлой жизни. Замечал часто, что здесь непонятно как живет пространство. То до какой-то горы кажется очень далеко, а вот она уже рядом. Что это? Забылся я или что? Нет, сидел, смотрел, слушал, а гора уже рядом. За минуты.

Асфальтовое купание

А ведь было со мной и такое – купался в Мертвом море. Иное название – Асфальтовое. У нас трупы, чтоб сохранить (везли, например, с поля Куликова убитых князей в свои княжества), заливали в колодах медом, на Ближнем Востоке – жижей, асфальтом из моря. Останавливали израильские патрули. «Всем выйти! Руки на капот!» Жара стояла удушающая. Каково им в черной форме? Отходы густо дымили, дым гоняло по салону кондиционером. Подъехали. Около резервуара, поднятого на сваренную из рельсов треногу, принимали душ двое волосатых мужчин. В воде торчали (видимо, тут был причал) осмоленные остатки свай. Вдруг сваи эти зашевелились и стали на меня глядеть. Это были модницы, сидевшие в грязелечебнице. Ну вот, купаются же.

Мертвое море. Фото: foma.ru/ Юрий Курбатов

Отошел, разделся, зашел. Под ногами вязло, как в болоте, ноги стали черные, как в смоле. Зачерпнул грязь, руки стали липкими и страшными. Грязь не смывалась, а размазывалась. Нырнул, да по привычке открыл в воде глаза. Даже и хлебанул этой отравы. Вначале не почувствовал жжения в глазах, горения языка, полежал на поверхности. Хотел плыть к середине, по которой, не смешиваясь с соленостью, течет Иордан. Но стало так драть глаза, что заторопился выйти. Настигло возмездие за погружение в это море греха, и такое, что никому не пожелаю. Горечь во рту была жгущая, едкая. Побежал к резервуару, открыл кран. А из него полился кипяток. Никто же не предупредил. Сам должен был сообразить – жара за пятьдесят. Сунулся под струю – ошпарился, отскочил и потом ладошками плескал воду на себя.

Вернулся в машину плачущий, грязный, с горящим от горечи языком. Окрестностей не видел. Сам виноват. А как же тогда все эти рекламы о косметике Мертвого моря? В гостинице стал отмываться и отстирываться. Увидел в зеркале свои красные кроличьи глаза. Отмывался от черной липкости час, если не больше. И все плевался и плевался. Горечь во рту нельзя было ничем ни заесть, ни запить. Так что знаю теперь, что это такое – заполненный слизкой черной массой провал на месте Содома и Гоморры. Так мне и надо. Каялся. А один человек меня утешал, говоря, что во Иордане крестился Иисус и хоть одна капля да дошла до моря. Ну, не знаю.

КУПИТЬ КНИГУ

Владимир Крупин 13 июля 2026

Издательство
Сретенского монастыря