Кержаки

Нина Орлова-Маркграф

Распечатать

Однажды мы с отцом поехали на мотоцикле по грузди в бор. У нас был мотоцикл с самодельной люлькой. Отец сам ее скузнечил, или, как он говорил, сварил. Он отшлифовал и покрасил ее в глубокий синий цвет, по мне, так люлька была, как у настоящего «Урала» – самого крутого тогда мотоцикла с люлькой.

Фото сгенерировано с помощью ИИ

Нашу люльку мы должны были загрузить груздями. День выпал ясный и свежий, промытый недавними дождями. Едем. Первый колок проехали, второй проехали, на третьем – наш поворот, а отец прозевал. Разворачиваться не стал, в дальний бор поедем, раз так. Доехали. Отец остановил мотоцикл, под куст закатил, и мы пошли по грузди. У меня с собой корзинка была, а отец с мешком пошел. Не так далеко и ушли, вдруг он говорит:

– А ведь мы у кержацкой заимки. Кержаки там живут.

Я смотрю, не вижу никакой заимки, согра кругом, мешанина: березняк, осинник, а дальше – кустарник густой, колючий. Но продраться надо. Продрались и вышли к месту повыше, где сосняк.

– Щас придем к заимке, – говорит отец. – Мы с Афонькой кержакам муку с мельницы привозили.

Отец был любопытным до жизни и людей человеком. Видно, и с кержаками сошелся. Помню, как стоял он в кругу соседских мужиков, смуглый, а от летнего загара и вовсе черный, смеялся белозубо и рассказывал:

– А кержак из одной кружки с тобой пить не будет. Он те воды в своей кружке не подаст…

И поддакивающий голос его друга Афоньки:

– Не будя. Не подасть. Он тя на чисту половину к себе не пустя...

Я тогда впервые услышала это слово – кержак. Представила себе сердитого, как леший, нелюдимого и жадного человека. И теперь было страшновато думать, что тут есть заимка с кержаком, но и невыносимо любопытно.

Отец, перекинув мешок на плечо, уверенно шел вперед, и вот мы вышли на высокую поляну, окруженную соснами. Через стволы виднелся забор – бревенчатый заплотник, за ним видна зеленеющая мхом тесовая крыша. Подошли. На забор была перекинута доска. Отец крикнул:

– Анастасий, Анастасий!

«Ста-сий, стасий», – отозвалось звончатое эхо, какое бывает, когда оно летит меж сосен. Прошла минута, вторая, никакого ответа в виде скрипнувшей двери или крыльца.

– Аграфена Ивановна-а-а! – крикнул отец.

И снова, кроме эха, никого.

Отец быстро вбежал вверх по доске, я – за ним. Я знала, что с той стороны ограды будет вторая доска, сходня, по которой сбегу вниз. Такая «калитка» была у нас в деревне у староверов Пешковых, Арсения и Натальи.

Мы оказались в ограде кержацкой заимки. В глубине двора стояла изба из почерневшего от непогод леса, в другом углу – бревенчатая банька

Мы оказались в ограде кержацкой заимки. В глубине двора стояла изба из почерневшего от непогод леса, в другом углу – бревенчатая банька.

– Кержаки банных духов боятся, – сказал отец, кивнув в сторону баньки. Тазы переворачивают и крестят, чтобы банники в них не залезли.

Я со страхом взглянула на закопченный торец баньки, который огромной серой паутиной укрывала рыбацкая снасть. Но в ограде было чисто подметено, крыльцо вычищено песком, но мы сразу поняли, что в доме никого нет: тяжелая дверь была прижата толстым обрубком жердины. Переходя двор по диагонали, вышли на зады, за которыми чернел огород с только что выкопанной картошкой. Огород с другой стороны был огорожен высокими частыми пряслами – от животных и зверей. Мы пролезли через них и наткнулись на колодец-журавль. У нас в деревне таких не было.

– Ну и дылда, – сказала я.

Наш колодец с барабаном, ручкой и большой цепью мне нравился больше. Я могла долго стоять около него, заглядывать в глубину деревянного сруба. А этот показался мне нелепым из-за своей простоты.

– Чем проще, тем надежней, – сказал отец.

Мы направились к лесу, который начинался в ста метрах от заимки, и вошли в него через хорошо протоптанную тропинку. Отец нашел палку мне и себе, чтобы ворошить мох и листву. Ведь правники (так, бывало, называли у нас грузди) горазды прятаться. Тропинка повернула чуть в сторону и оборвалась у стоявших рядком берез.

– Аграфена Ивановна! – крикнул отец.

У одной из берез мы увидели длиннополую женскую фигуру, стоявшую к нам спиной. Женщина обернулась.

Мы пошли к ней.

– Здравствуйте, Аграфена Ивановна!

– Здоровьечка вам, – ответила она.

На Аграфене был старый, но чистый холщовый балахон, к поясу привязана торба, тоже холщовая. Платок, повязанный низко на лоб, очень выделял ее румяное, с черными бровями и яркими глазами лицо.

– А мы заблудились, проехали до вашего леса. Как вы поживаете? Никола с Семой как? Татьяна?

Голос отца был так искренен и прост, что женщина вынуждена была ответить.

– Дак как? Татьянушка наша в Камень ушла. Братовья ездили за ней, не вернулась. Такую волю взяла.

– Анастасий как?

– Охотничает.

– Хозяин ваш на хорошем счету. В заготконторе хвалят его, сам слышал!

– Оно так, мил человек.

– Шибко Анастасия ценят!

– Ценят. А все равно в артель тянут. И во двор повадились заезжать. Добра не жди.

Фото: Николай Пролецкий

Во время разговора Аграфена Ивановна все время поглядывала на меня.

– Девонька твоя небось устала?

– Не успела еще. Только в лес зашли.

– Табаком от тебя воняет, я аж за малинником учуяла. Кто курит табак, тот хуже собак, – без осуждения, с улыбкой попеняла она отцу.

Отец тоже засмеялся.

Аграфена выложила мне в пестерьку с десяток груздей.

– На вот тебе на начало правничков.

Грузди все были чистенькие, с гладкой матово-белой шляпкой, которая в центре заглублялась чуть зеленоватой воронкой.

– Где только ты таких гладён берешь? – похвалил ее грузди отец.

– Да прямо здесь, милок. Вы только тихонько ступайте, не распугивайте.

И она пошла от нас.

– А ты был у них в избе? – с любопытством спросила я.

– Как-то был. Изба как изба. Чисто. Половики кругом, сама Аграфена с дочкой ткали. Икону у них видал. «Спас Ярое Око» зовется.

– Наши Пешковы тоже кержаки?

– Пешковы – староверы и прячутся. У них ни лествки^{^[1]}, ни еще каких премудростей кержацких. Говорят, Пешковы иконы и Библию в голбце прячут.

– Библию?

– Книгу такую старинную. Про Бога. Они же верующие, божественные.

– А мы?

– Мы советские.

– А откуда кержаки у нас взялись?

– Анастасий так мне говорил: род кержацкий жил здесь всегда, даже пять тысяч лет назад.

Я шла за отцом. Начинался частый березняк. На пеньке у входа в него лежал кусочек курника (пирога). Я подумала, что Аграфена решила угостить им зверьков, но отец сказал:

– Это она дедушку-лешего задабривает. Чтобы груздей да клюквы побольше собрать. Ну, иди уже, – легонько толкнул он меня в плечо, – курника никогда не видела?

Я пошла и почти сразу услышала хруст под ногой. Пошурудила прутиком – правский груздь лежал, раздавленный моей пяткой. Не углядела! Тут отец достал из кармана пиджачка перочинный нож, наклонился. В мою корзинку полетели три груздя сразу. Дальше было больше, отец почти не разгибался, срезал свои и еще отзывался на мои крики: «Вот он, срежь, папка!» Небывалый урожай. Мы набрали полный мешок и мою пестерьку и еще завязали в мой платок. И пошли в обход заимки к мотоциклу. Высыпали в люльку. Получилась полная люлька груздей! Поехали. Я смотрела с сиденья на груздья, которые чуть потрясывало. Мне казалось, они словно улыбались мне довольными, с облепленными сосновыми иголками или листочками рыльцами. Грузди потом долго снились мне. Сон без людей, без сюжета – грузди, одни грузди. Мама отобрала на засолку лучшие, а остальное мы скормили нашей свинье, та хрустела и чавкала несколько часов кряду.

Фото: Николай Пролецкий

Следующей осенью отец, получив за работу пшеницу, повез ее на мельницу в Тюменцево, и оттуда сразу заехал к кержакам. Кержацкая заимка была пуста. Исчез забор, прясел на задах тоже не было. Огород, который так усердно всей семьей обихаживали кержаки, был перерыт кабанами. Кержаки ушли, никто не знал точно, куда, но говорили, что двинулись в тайгу.

Кержацкая заимка сделалась пристанищем для охотников, рыболовов и лесных бродяг, которые в Сибири никогда не переводились.

В 1978 году, уже заканчивая институт в Москве, услышала я прогремевшую на всю страну новость. В глухой тайге у реки Большой Абакан геологи обнаружили семью кержаков Лыковых. Сама фамилия их происходит от населенного пункта Лыково на реке Керженец. Отсюда и пошло название – кержаки. Как и другие керженцы, они бежали в начале семнадцатого века в Сибирь и хорошо прижились. Но с приходом cоветской власти их беспощадно преследовали. В тридцатые годы семья Лыковых ушла с нажитого места и спрятались в тайге, на берегу горного притока реки Еринат. Их было шесть человек: отец семейства Карп Осипович, мать Акулина, сыновья Савва и Дмитрий, дочери Наталья и Агафья. Взрослые уже сыновья построили себе отдельный скит. Лыковы жили настолько изолированно, что не знали ни о чем происходящем в стране, называемой Советским Союзом. Они не пережили, например, ужасов холодной войны в шестидесятые с ее бесконечной атомной угрозой. Атомное оружие для них еще не было открыто. Да что атомное! У них не было и обычного ружья. Ловили зверя древним способом: на тропах рыли ловчие ямы.

Вот тогда, в московской квартире, я вспомнила о своих кержаках – дяде Анастасе, Аграфене Ивановне, их дочери Татьяне и сыновьях. С тех пор прошло более полувека. На сегодня кержаки исчезли все до одного. Вернее, осталась одна кержачка – Агафья Лыкова. Из шести человек ее семьи, выбравших одиночество на склонах Западного Саяна, сейчас осталась в живых лишь она. Так и живет на своей заимке.

^{^[1]} Лестовка – четки у старообрядцев

Нина Орлова-Маркграф 18 октября 2026

Издательство
Сретенского монастыря