Потерянные грехи и другие рассказы
Интересные, добрые, поучительные, а порой и смешные истории об обычных людях, которые идут по жизни с Богом.
Святочная история
После окончания школы я решила было поступать в педагогический институт – Нежинский. В котором, кстати, в бытность его лицеем, учился Гоголь. А сам лицей был точной копией петербургского Царскосельского лицея, в котором, как всем известно, учился Пушкин. Но это так, к слову. Что же касается моего учения, то, с треском провалив основной экзамен, я вернулась домой в село, погруженная в размышления о своей дальнейшей жизни. Вдруг директор школы предложил мне поработать в школьном интернате воспитателем.
Нежинский государственный университет им. Н. Гоголя
|
Это был интернат, в котором с понедельника по субботу проживали дети из соседнего хутора Великий Лес, поскольку там имелась лишь начальная школа. В конце учебной недели приезжала колхозная машина с крытым брезентовым верхом и отвозила детишек домой. Воспитатель должен был находиться с учениками в интернате все внеурочное время до отбоя, присматривать за выполнением домашних заданий и организовывать досуг.
Мое новое ответственное положение мне понравилось, и я старалась как могла. Долгими осенними и зимними вечерами мы не скучали: устраивали домашние игры, чтения вслух и даже маленькие театрализованные постановки. Совершали культпоходы на детские киносеансы в клуб и в кабинет физики, где находился единственный на всю школу телевизор (о, времена!), чтобы посмотреть заранее намеченный фильм.
Катались на санках и лыжах, а также прямо в валенках по льду маленького пруда у школы; лепили снеговиков, играли в снежки команда на команду – то есть старались не упускать никаких детских удовольствий вольной сельской жизни.
Говорю «мы», потому что в свои 17 лет я, наверное, мало еще чем отличалась от своих 10-13-летних «воспитанников». В школьном педколлективе образовался, впрочем, и небольшой кружок молодежи. Негласным лидером его был учитель истории Михаил Степанович – Миша. В это время он учился заочно в Черниговском пединституте и вообще был довольно харизматической личностью. Директор школы с завучем его уважали и прочили успешное педагогическое будущее.
Сам он иногда с напускной патетикой, изображая в лице скорбь, по-наполеоновски изрекал:
– Мне почти 23 года – и ничего не сделано для истории! (Кажется, это была чья-то цитата, не исключено, что самого Наполеона.)
Мы его с готовностью «утешали»:
– Ну как же, ты ведь сейчас на втором курсе исторического факультета, а значит, уже целых два года работаешь на историю!
В это маленькое общество входили также учительница русского языка и литературы Валентина Петровна и ее подруга, пионервожатая Галина Ивановна, которая была еще одной яркой личностью молодого учительского коллектива. Причем в буквальном смысле слова. Ее выгодно отличала заметная внешность: пышная прическа природных огненно-рыжих волос (не уступавших, пожалуй, по своей яркости даже алому пионерскому галстуку, всегда красовавшемуся у нее на шее), а также алебастрового цвета лицо, что объяснялось многочисленными слоями крема и пудры, которыми пионервожатая пыталась скрыть обилие симпатичных веснушек на носу. В довершение всего она «непедагогично» красила ресницы и чернила свои без того выразительные брови. В итоге пионервожатая казалась похожей одновременно и на трогательного задорного ягненка, и на очаровательно-изящную куклу из сказки «Три Толстяка».
Но ироничный и саркастичный директор школы Владимир Григорьевич время от времени останавливался у ее стола в учительской и многозначительно изрекал:
– Не дал Бог красы, так у черта не проси!
Он произносил это, как бы ни к кому конкретно не обращаясь, и Галина Ивановна тоже невозмутимо делала вид, что слова эти никоим образом ее не касаются.
Настала прекрасная сельская зима – снежная, морозная. Прошумел новогодний праздник и началось время зимних каникул. Вечерами молодежь собиралась в клубе у елки – на посиделки и танцы под магнитофон. В какой-то из вечеров вспомнили, что сейчас ведь Святки, а на Святках положено колядовать…
В какой-то из вечеров вспомнили, что сейчас ведь Святки, а на Святках положено колядовать…
Наиболее активные быстро увлекли других идеей идти от хаты к хате, петь колядки и носить с собой мешок, как это делали в старину. И конечно же, люди будут бросать туда яблоки, пироги, всякие конфеты-пряники, домашнюю колбасу колечком, а то и бутылочку густой вишневой наливки. И обязательно рубли и «трешки» будут бросать – уж это непременно, так заведено! И вообще, все будет очень весело!
Тут же раздобыли где-то вместительный мешок, заранее предвкушая, как наполнится он доверху всяческим добром и обеспечит настоящее пиршество! Гурьбой отправились и пели у окон сельчан, вспоминая на ходу, колядки и щедровки, а люди, радостно удивленные, выходили, благодарили и охотно бросали в мешок положенное. Некоторые, особо легкие на подъем, оставляли даже свои теплые лежанки у телевизоров и присоединялись к веселой компании, но все же со временем большая часть каким-то образом куда-то делась, исчезла. Остались самые увлеченные: Миша-историк, пионервожатая Галина, учительница Валентина, другая Валя – школьная повариха, еще несколько парней и девчат и моя персона. Как выяснилось потом, большинство составляла школьная «интеллигенция».
– Так, – оглядывая наши нестройные ряды, резюмировал Миша, – пройдем еще эту улицу – и на этом всё, достаточно уже наколядовали! Но внимание: где-то здесь живет наш завуч Мих Мих, так не дай Бог к нему попасть ненароком! У него, помнится, новая хата из белого кирпича, довольно приметная, так что не должны ошибиться – надо обойти стороной коммунистическую идеологию!
Мы предельно усилили внимание и… (нечистый попутал, не иначе) попали во двор именно к члену парторганизации математику Михайлу Михайловичу – человеку суровому, даже мрачноватому видом; весьма немногословному, с низким глухим голосом и пронизывающе-острым взглядом из-под густых черных бровей. Вся школа, вплоть до самых отчаянных хулиганов, трепетала от одного только его вида.
Весело взбежали на крыльцо, застучали ногами, сбивая с обуви снег, и запели:
– Святый вечер, добрый вечер – добрым людям на здоровье…
В стеклянной веранде зажегся свет, дверь распахнулась, и перед нашими изумленными глазами появилось до боли знакомое лицо – с высоким челом и сдвинутыми насупленно мохнатыми бровями. Нас всех поразил глубокий шок... Но уже в следующую минуту кто-то из девчат испуганно ойкнул и все вылетели на улицу – горохом сыпанув с крыльца, спотыкаясь и налетая в панике друг на друга. Однако на улице обнаружилось вдруг, что Мих Мих несется вслед за нами! Новые вскрики ужаса – и мы помчались, не разбирая дороги и не чуя под собою ног, в полной убежденности, что жесткая рука завуча вот-вот схватит сзади за воротник!
Позади осталась одна улица, другая, но, оглядываясь назад, мы неизменно, как нам казалось, видели поодаль черную фигуру, маячившую на фоне белого снега…
– Быстрее, быстрее! – как полководец, призывал нас Миша, мчась впереди.
Совершив очередной рывок и оказавшись на перекрестке, мы в изнеможении остановились.
– Ну, – переводя дыхание, сказал Миша, – похоже, Михайлович так просто нас не оставит. Надо рассеяться и поодиночке пробираться по домам. Завтра желательно никуда не выходить! Все отрицать!! Ни на каких колядках не были и ничего не знаем. Если будем заодно, то ничего нам не угрожает. Ведь кто знает, чего можно ожидать, колядки-то теперь дело идеологически неправильное… В общем, помните, что главное – все отрицать!
И мы разлетелись в разные стороны, пробираясь к домам окольными путями и по пояс увязая в сугробах. Довольно уже увесистый мешок был, кажется, безвозвратно утерян сразу же, и осталось неизвестным, кому посчастливилось полакомиться нашими «колядками»… А может он, как трофей, достался самому Михайлу Михайловичу?
Следующие два-три дня я чувствовала себя настоящим преступником, за которым вот-вот должны прийти. И хотя мне не до конца было понятно, что же такого преступного мы совершили, я верила Мише – раз он говорит, что дело нешуточное, значит, так оно и есть. Что же это будет?! Опозорят на все село… А дети? Да меня, наверное, сразу же и уволят, так что не придется смотреть им в глаза…
В первый же после каникул день мне сообщили, что директор школы ждет меня в своем кабинете. О, кабинет директора школы… Для недавней школьницы (к счастью, никогда в нем так и не побывавшей) это словосочетание все равно прозвучало подобно раскату грома.
С побитым видом являюсь в учительскую. Там уже в полном сборе все мои друзья по несчастью, включая повариху Валю. Разговариваем шепотом.
– Стоять на одном: ничего не знаем… – в последний раз напутствует нас Миша.
Сам он, по-видимому, сохраняет полное хладнокровие, по крайней мере, никакого волнения в нем не заметно. Вот что значат два года армейской выучки!
Первым, конечно, вызывают его. Потом стало известно, что «допрос» проводился с пристрастием, но покаянного признания так и не добились. Тем не менее было указано, что человек, «пропагандирующий пережитки темного прошлого», недостоин звания комсомольца, а уж тем более – высокого звания советского учителя. Грозили сообщить в институт.
Я с ужасом ожидала своей очереди, но твердо решила молчать – что бы там ни было. И вот, открываю высокую белую дверь директорского кабинета, сразу же оказываясь в буквальном смысле на ковре, вернее, на красной ковровой дорожке, ведущей от порога к директорскому столу. Всегда выглядящий достаточно грозным Владимир Григорьевич восседает сейчас за столом в позе настоящего судьи. Немножко в стороне, у окна, примостился Михайло Михайлович. Вид у него неопределенный: не то обвинитель, не то свидетель.
А. Свинин. «Колядки», 2016 г.
|
Сам «допрос» помню не очень ясно. Заявления типа «мы знаем все!», укоры в идеологической расслабленности, намеки на «ужасные» последствия нашего «деяния»… Вершит все предложение признать недопустимым повторение подобного, а заодно объявить фамилии всех «сообщников».
Я все отрицаю, как и условлено. Была в клубе, потом прогуливалась с подругами по улице, пели народные, кажется, песни… Что же в этом такого?..
Осталось странное впечатление: взгляну – ну просто Нюрнбергский процесс какой-то. Даже чистый лист бумаги на столе и многозначительное постукивание по нему авторучкой. И в то же время смутное ощущение какой-то несерьезности происходящего и что самому директору все это действо как будто бы даже нравится, он словно бы играет какую-то роль, не особо, впрочем, желая, чтобы я «раскалывалась» и «раскаивалась». Да и Михайло Михайлович почему-то все время отворачивается к окну – уж не улыбку ли скрывает непонятную? Уже много лет спустя мне пришла в голову мысль, что, возможно, он так старательно гнался за нами именно для того, чтобы предостеречь, отговорить от участия в «идеологически опасных» в то время колядках…
Мы еще несколько дней ждали какого-то продолжения, но постепенно все забылось, сошло на нет. И Мише в институт тоже никто ничего не сообщил.
Миша – Михаил Степанович – много лет преподавал потом в той же школе свою любимую историю, заменив со временем тезку Михайла Михайловича на должности заведующего учебной частью. Говорят, он собирает материалы по истории села и школы, которая отметила не так давно свой 120-летний юбилей.
Навестив как-то родные места, я на маленькой сельской площади встретила Михайла Михайловича. Удивительно, но за прошедшие десятилетия он почти не изменился внешне!
–Ты, я слышал, теперь верующая? – спросил он.
– Да, Михайло Михайлович, я верю в Бога, – сказала я и, повернувшись в сторону бывшего храма, где все еще находится сельский клуб, осенила себя крестом.
Михайло Михайлович улыбнулся и тепло обнял меня.
12 января 2026
Размер пожертвования:
рублей
Пожертвовать
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все поля обязательны к заполнению.